София Баюн – Мы никогда не умрем (страница 10)
«Черт…» – обреченно подумал Мартин, больным взглядом наблюдая за снующей по комнате рыбкой.
Он сам не знал, чего так испугался. Предчувствие беды, липкое и тяжелое давило на него, становясь все осязаемей с каждым шагом.
Вик шел за отцом и не ждал подвоха.
Они вышли во двор. Солнце светло ярко, трава была пронзительно-зеленой и даже собаки при появлении Анатолия не стали прятаться в будки, а лишь подняли тяжелые головы с лап, проводив их взглядами.
Мартину это казалось абсурдным. Не должно быть никакого солнца. И травы. И собаки не должны лежать так спокойно, неужели он один чувствует надвигающуюся беду?!
Рядом с сараем лежала связанная свинья. Небольшая, больше похожая на тех, что рисуют на картинках, чем на тех, кого боялся Вик.
«Мартин, зачем он ее связал?..»
«Отойди…» – хрипло попросил его Мартин, хорошо понявший, зачем.
В ладонь мальчика легло что-то гладкое и теплое. Он несколько секунд ошарашенно разглядывал длинный нож с блестящим серым лезвием, прежде чем осмелился задать вопрос:
– Зачем?
Анатолий стоял рядом и просто смотрел тяжелым взглядом.
Вик начал догадываться. Сначала он с ужасом отверг эту мысль, но она становилась все очевиднее. И Мартин что-то говорил.
Но Мартин ошибается. И он, Вик, ошибается тоже. Отец не может хотеть такого. Это… абсурдно.
В этот момент отец вытаскивает нож из плотно сжатых пальцев. Вик с облегчением вздыхает:
«Видишь, Мартин, он вовсе не…»
– Не закрывай глаза, когда будешь резать – весь двор кровью зальешь. Смотри, нож нужно воткнуть сюда и вести с нажимом отсюда сюда, – отец начертил лезвием ножа невидимый узор на горле свиньи.
«Я не могу. Она смотрит на меня… она живая. Ей будет больно», – Вик с отчаянием попытался донести до Мартина трагизм ситуации.
Он чувствовал себя потерянным. Сжимал нож и думал, что честный и добрый Мартин ничем ему сейчас не поможет. Или скажет: «А если я завтра умру, ты так и будешь бояться резать свиней?»
«Вик, пожалуйста, прошу тебя. Отойди, я все сделаю сам», – с отчаянием попросил Мартин.
«Ну вот…» – успел обреченно подумать Вик, прежде чем до него дошел смысл сказанного.
– Это всего лишь свинья! Кусок мяса, который пока что еще дышит и гадит! Твоя мать окончательно сделала из тебя тряпку?!
Отца явно начинала раздражать нерешительность мальчика. Он смотрел на сына, и в его глазах начинает блестеть что-то незнакомое. Страшное.
Угроза.
«Ты правда ее убьешь? Ты говорил нельзя делать никому больно».
«Иногда мы попадаем в безвыходные ситуации. Отвернись».
Оказавшись в своей белоснежной комнате, Вик отошел от окна, зажмурился и закрыл ладонями уши.
Может, это было неправильно. Может, это было подло. И надо было смотреть вместе с Мартином, а не позволять ему приносить жертвы в одиночестве – или это значило бы сделать жертвы бессмысленными?
Мартин в это время сжимал рукоять ножа и до крови закусил губу.
Он не хотел этого делать. Ему была отвратительна мысль об убийстве. Даже свиньи. Даже обреченной свиньи.
Он даже рыбу потрошить не хотел, но тогда это было необходимостью, а не чужой прихотью, не демонстрацией власти.
Но он не успел сбежать, и стоит здесь с этим ножом. И если он даст сейчас волю своему протесту – не только подведет Вика, но и заставит мучиться животное.
Когда отец подошел к нему и взял за руку, помогая совершить непосильное для ребенка движение, Мартин почувствовал, как отвращение и ненависть, всколыхнувшиеся от прикосновения в душе вытесняют остальные чувства.
А потом раздался визг. Он ввинтился в уши, наполнил голову вибрирующе-захлебывающимся звуком, и Мартин почувствовал, как становится скользкой рукоять ножа, как липкая раскаленная паника передается ему через такую же липкую и раскаленную кровь, как сознание ускользает, делая мир серым и сужая его до алеющего разреза.
Разрез получился ровным. Мартин вел нож, не задумываясь, что делает. Если задумается – движение сломается, и животному будет больно. Если задумается – бросит рукоять, отшатнется и не сможет закончить.
Если задумается – может, развернется и всадит окровавленное лезвие отцу Вика в мутный покрасневший глаз.
Спустя десять минут, отмывая дрожащие руки в ледяной воде Мартин не мог понять, что же не так. Что-то было неправильно. Что-то было еще неправильнее, чем произошедшее только что убийство. Силы окончательно покинули его.
Мир качался перед глазами, а отвращение от совершенного убийства першило в горле слезами, которым было бы легче дать выход. Но что-то все еще было не так.
Осознание заставило Мартина замереть, погрузив руки в розовую от крови воду.
Предчувствие беды никуда не делось.
…
Отец вернулся из города поздно вечером. Он отвозил на рынок мясо. Обычно он возвращался со звякающим черным пакетом, приводящим его в исключительно благодушное настроение. Иногда с ним приходил Мит – его приятель. Мит был щуплым, со слезящимися глазами и просительными интонациями. Их связывали любовь к выпивке, готовность Мита унижаться и потребность Анатолия в том, чтобы перед ним унижались.
Но сегодня Анатолий приехал один и без пакета. На кухне было совсем тихо. Будто не было никого.
Мартин смотрел в огонь. Каждое движение давалось ему с трудом, как будто он был где-то глубоко под водой. Ему впервые хотелось этого мутного, зябкого забытья, заменяющего ему сон. Но он не позволял себе закрыть глаза.
«Ты трус. Все плохое позади – ты зарезал это несчастное животное», – говорил он себе.
Соглашался. И оставался сидеть.
«Анатолий просто пьян. Он ввалился на кухню и там спит», – продолжает утешать себя Мартин.
Соглашался. И оставался сидеть.
Орест тревожно вился вокруг его руки. Он рассеянно гладил рыбку кончиками пальцев, отмечая, как дрожат руки.
Вик сидел, завернувшись в одеяло и уставившись в стену. Он не обращался к Мартину, чувствуя, что ему плохо.
Перед глазами у Вика была другая стена – та, белая. Сегодня с потолка к полу стекла тонкая струйка черной крови, прочертив неровную линию. Красное – на белом.
Мартин все-таки его спас. Белый, гусиный пух, теплый и безопасный окутал в нужный момент, не дав запачкать руки. Он чувствовал благодарность – тяжелую и теплую. Ему очень хотелось выразить ее хотя бы словами, поделиться с Мартином. Но ему плохо, очень плохо после убийства этой несчастной свиньи. И лучшая благодарность сейчас – не мешать.
Есть еще одно чувство – гадкое, царапающее, мешающее дышать. Это – тревога.
Отец сидит на кухне слишком тихо. Не ругается, не звенит посудой, не храпит. Нужно спуститься и посмотреть.
Мартин, потерявший сознание в кресле, не мог его остановить.
Вик, зажмурившись, пересек темный коридор, прокрался к двери и в нерешительности замер. Но одернул себя. Мартин, смелый и добрый Мартин не боялся, если кому-то нужна помощь. Вдруг нужно бежать, звать на помощь взрослых? Вдруг отцу сейчас грустно, и ему тоже нужна поддержка? Чтобы ему сказали, что любят, тронули за руку, налили чай в потемневшую мятую алюминиевую кружку?
И Вик, набрав в грудь темного воздуха, толкнул дверь.
…
У Анатолия были все причины вести себя тихо. Сегодня ему не на что было купить выпивку. Сегодня он потерял день времени на жаре и тушу одной из лучших свиней.
Его попросту ограбили на выходе с рынка. Когда он подходил к машине, охрипнув от почти часового торга с улыбчивым перекупщиком, кто-то опустил на его затылок что-то холодное и тяжелое. Теряя сознание, он успел почувствовать разливающуюся обжигающую боль, от затылка к вискам, будто кто-то плеснул раскаленным свинцом. А еще успел почувствовать, как чьи-то сильные руки торопливо рвут карман с выручкой.
Все это заняло несколько секунд, темнеющих головной болью и беспомощной яростью.
В себя он пришел через полчаса. Он лежал рядом с машиной, и, кажется, падая, помял крыло. Голова гудела, как после тяжелого похмелья, во рту пересохло, а в кармане не осталось ни копейки. А главное – чувство беспомощности и унижения, давившее сильнее боли и жадности. Анатолий с трудом сел за руль. И медленно, очень медленно поехал к дому.
…
– Папа, тебе плохо? – тихо спросил Вик, сжимая пальцами косяк.
Его мутило от страха. Воротник рубашки отца был залит кровью. Волосы на затылке словно присохли к черепу, перепачканные бурым.
В сердце обжигающим комком разгоралось сочувствие.