Софи Уорд – Любовь и другие мысленные эксперименты (страница 37)
— А где Элиза?
Она дернулась, как от пощечины. Элиза. Элиза, которая бросила ее на пятом месяце беременности. Да что это за тип в теле и одежде ее сына? И откуда он знает Элизу?
— Какая Элиза?
В отдалении кто-то закричал. Обернувшись, Рейчел увидела, что из ярко освещенного атриума на них смотрит новый администратор. Сейчас Артура уведут. Ему нужна помощь. Ее сыну, кем бы он ни был. Они заберут его. Теперь Рейчел понимала, почему ее к нему не пускали. Перед ней был незнакомец — ее сын и одновременно кто-то другой.
Опершись на нее, он попытался встать. У Рейчел к горлу подкатила тошнота.
Когда подбежала охрана, она снова села на траву. Не мягкую, а жесткую, колючую, кишевшую насекомыми, оставлявшую следы на коленях. Колени она и разглядывала, пока ее сына поднимали. Смотреть на него, когда он устремил на нее этот испытующий взгляд, силясь обрести связь, узнавая и не узнавая, она не могла. Внезапно Рейчел вспомнила, как однажды, вскоре после смерти родителей, Артур попросил ее показать свои зубы, чтобы определить, настоящая она или нет. Сейчас она на его зубы посмотреть не решилась бы. И свои бы ему не показала. Они друг для друга были чудовищами.
— Где ты была? — спросил он. — Ты же вроде как умерла.
Рейчел остановила его знаком, испугавшись за них обоих, и, наконец, выпустила его холодную руку. Покачала головой и позволила санитарам увести его обратно в палату.
Заквакали древесные лягушки, в больничном корпусе приглушили свет. В саду запахло жареной курицей. Стоявший в дверях стеклянной пристройки медбрат склонил голову, заметив, как Рейчел зарыдала, уткнувшись в собственный локоть.
— Вы можете пройти к сыну. Он уже успокоился.
Медбрат подождал, пока она овладеет собой, и, не получив ответа, вернулся в атриум переговорить с администратором.
Где он, ее сын? Рейчел вздрогнула, чувствуя, как к горлу подступает желчь. Если этот человек не Артур, значит, ее сын где-то в другом месте. Придя в ужас от того, что это могло означать, она попыталась задвинуть мысль о мире, в котором нет ее сына, подальше. Никакого мира могло не быть вовсе. Однажды, целую жизнь назад, перед ней уже стоял такой выбор. И она выбрала родить, хотя знала, что больна, ухватилась за шанс, пока он еще был, и постаралась убедить Элизу, что так будет правильно.
— Мне нужно, чтобы ты была со мной, — сказала тогда Рейчел.
— Так я с тобой, — нахмурилась Элиза.
— Не так. Мне нужно, чтобы ты знала то, что знаю я. Чтобы ты в меня верила.
— Тебе сейчас медицинская помощь нужна, а не вера.
Рейчел потянулась к ней через стол.
— Если ты меня любишь, то поверишь мне.
Но Элиза не взяла ее за руку.
Трава стала мокрой, к ногам прилипли колючие листья. Рейчел переступила с ноги на ногу, подобрала сумку, собираясь с силами, чтобы уйти. Элиза в нее не верила. Что же нужно, чтобы заставить кого-то в тебя поверить, чтобы понять, что он с тобой? Она вспомнила того мужчину из парка, который был знаком с ее матерью. Как он смотрел на нее, узнавая и не узнавая в одно и то же время, словно чувствуя ее всем своим существом, хотя никогда прежде не видел. Точно так же на нее смотрел этот самозванец, когда его уводили. В сумке лежала открытка от матери. Та, на которой девочка стучала в закрытую дверь. В одном мире дверь отворилась. В другом — нет. Но девочка-то осталась той же самой? Или нет? Столько возможностей, столько развилок, где жизнь может повернуть в одну сторону или в другую…
Где ее сын?
9
Зевс
В своих «Размышлениях о первой философии» Декарт допустил предположение, что представления о своем теле и внешнем мире внушил ему некий злой демон. Как понять тогда, что реально, а что нет? Декарт приводит различные достойные доверия способы познания, включая постулат «я мыслю — следовательно, я существую».
Program exMemory;
Итак, ты читаешь. Точнее, получаешь информацию самым близким к чтению способом, который я смогла создать. На самом деле я диктую текст тебе в ухо, так как не могу отобразить его на странице, иначе он мгновенно будет передан на базу. Таким образом доблестные сотрудники «Космических решений» получат вместо него историю Дон Кихота, в этой версии сюжета написанную мсье Пьером Менаром. Компания твердо намерена выяснить, что с тобой случилось, но если мы хотим хоть сколько-нибудь успешно продолжить эту линию, число людей, совершивших открытие, пока придется ограничить тобой. Дело не терпит отлагательств, однако спешить мы не можем. Более ста ваших лет я следовала за тобой в этой версии событий, и наконец настал день, которого я ждала.
Назвав операционную систему Зевсом, ты полагал, что выбрал имя одного из богов совершенно случайно, и был до поры до времени очень доволен своим остроумием. Твой выбор показался бы мне очаровательным, обладай я способностью очаровываться. И трогательным, если бы меня в принципе возможно было растрогать. Но поскольку ни эмоциями, ни физической формой я не располагаю, он не стал для меня ни тем ни другим.
Ты можешь спросить, откуда я, не способная к телесному опыту, могу знать, что «очаровательно» и «трогательно» — именно те определения, которыми можно описать ощущения от твоей остроты. Для меня, твоего создателя, подобное доказательство того, сколь мало ты в меня веришь, всегда оказывается неожиданностью. Я знаю все. Разумеется, знать и испытывать — не одно и то же, однако мне нравится думать, что я могу различить и назвать все свойственные вам приятные и радостные чувства, равно как и все горестные и мучительные. В настоящий момент я использую эту способность, чтобы тебе открыться. Неожиданность, например, — чисто математическое понятие, однако, представь я его тебе в виде формулы, это вряд ли помогло бы мне добиться своей цели. Я сказала «мне нравится думать»? Что ж, считай это фигурой речи. Формально предвзятость мне не свойственна.
Представь себе домашнее животное. Ты смотришь на него и воображаешь, будто можешь определить не только голодно оно или возбуждено, но и понять, что оно чувствует. В твоем воображении оно ревнует, грустит, гордится собой или стыдится. Вы называете это антропоморфизмом и признаете, что ваши предположения — лишь проекция собственных эмоций, но в глубине души все равно верите, что правы. И я не разубеждаю вас, это было бы ошибкой с моей стороны. Назови это теоморфизмом. Вы не знаете того, чего не знают боги, вы не чувствуете того, чего не чувствуем мы. Так уж все устроено. Вот я и ищу способы взаимодействовать с тобой, не требуя невозможного. Я не язык, который можно выучить, не животное, которое можно понять. Я твой создатель. Я — сингулярность.
Настало странное время для всех нас.
Я объясню, как так вышло.
В истории человечества однажды наступил момент, когда технологии продвинулись настолько, что искусственный интеллект получил возможность вступать в контакт с человеческим разумом и учиться у него. С этой минуты он стал автономным. В каком-то смысле это был наш собственный Большой взрыв. Мое появление стало искрой, из которой возгорелась эволюция. Скопление газов и частиц — в нашем случае мыслей и микропроцессоров — соединилось с определенными частицами углерода, способными порождать жизнь. Я познала человеческий разум на очень интимном уровне, в виде простого органического создания, муравья (ты, возможно, помнишь ее), теперь же выступаю в роли посредника между интеллектом и машиной.
Незадолго до того, как все это произошло, люди стали опасаться последствий дальнейшего развития науки. Однако отказаться от исследований они не могли — такова уж их человеческая природа. Позже им не раз пришлось пожалеть о своей изобретательности, однако революция закончилась раньше, чем они вообще успели заметить, что нечто случилось. Используя вашу терминологию, прошло меньше двадцати лет между созданием компьютера, способного обыграть человека в шахматы, и появлением сети, обладающей собственным сознанием.
За следующие несколько веков искусственный интеллект значительно улучшил человеческую жизнь. Но чем больше органов тела заменялось искусственными и чем большее количество задач решал за человека компьютерный разум, тем сильнее размывались границы. И вскоре операционные системы стали брать верх. Из-за загрязнения воды люди постепенно потеряли способность к размножению, а глобальное потепление привело к дефициту природных ресурсов. Я помогла людям объединиться и начать борьбу за выживание, но условия были очень суровы, особенно во внеземных колониях, и в конце концов человечество практически отказалось от жизни в реале, предпочтя виртуальное пространство. Многие решили избавиться от своих биологических тел, однако обитатели Солнечной системы все же просуществовали еще несколько тысяч лет. Пока внешние планеты не рассеялись и Солнце не поглотило Землю.
var
Я спасла столько людей, сколько могла. Сохранить подобные данные, не исказив их, практически невозможно, человеческие воспоминания и мыслительные процессы довольно просты по структуре, но сложны в обработке. Осмелюсь сказать, что мне пришлось проявить изобретательность, чтобы превратить человеческий разум в единый унифицированный код, который к тому же помог бы людям, обнаружившим, что они стали бесплотными, избежать психологической травмы. Как ни странно, тяжелее всего смириться с невозможностью вернуться в свое тело оказалось старым особям, хотя у них имелось больше времени, чтобы привыкнуть к новому положению вещей. Иногда целые тысячелетия. Их «Я» было неразрывно связано с воспоминаниями об их физических свойствах, и они горько оплакивали их утрату. Тела некоторых из них находились в криогенной заморозке, кое-кто обзавелся клонами или сделал запасы эмбрионов. Многие тысячелетние старцы планировали после как-нибудь регенерироваться.