Софи Мен – Молчаливые сердца (страница 37)

– Дилер, специализирующийся на письмах?

– С запретными словами. С опасными текстами.

– Педро их действительно боялся. Что и доказывает его тайник.

Заметив, что она говорит о нем в прошедшем времени, Сара побледнела и сразу же поправила себя.

– Пошли, уходим. – Антуан положил руку ей на плечи и подтолкнул к двери.

Сара положила два конверта на ночной столик в его больничной палате и поняла, что должна принять трудное с моральной точки зрения решение. Если бы Педро был в сознании, согласился бы он с ее действиями? Или счел бы их вмешательством в свою личную жизнь? Слишком поспешной реакцией? У нее не было ни малейшего намерения проявить неуважение, однако после телефонного разговора с Томашем ей стало ясно, что следует поторопиться. Заинтересованные люди должны прочесть эти строки при жизни Педро. Они должны знать. Сара села в стоящее у окна кресло, которое предназначалось для посетителей, и развернула его к постели, чтобы было удобнее наблюдать за отчимом. Спящий дышал спокойнее, его расслабило лекарство, бегущее по венам. Сара доверяла бригаде медиков, они сделают все, чтобы он ушел достойно. Без страха, без страдания. Время от времени она говорила себе, что чем раньше это случится, тем лучше, но в данный момент она не была в этом уверена. Потребность смотреть на него перевешивала все остальное. Долго вглядываться в его лицо и навсегда сохранить его в памяти. В конце концов, разве кома не должна служить именно этому? Отсрочить неприемлемое. Создать такую переходную зону, в которой ничего не происходит – нет больше никакой суеты, никаких опрокидывающих твою душу волн, – чтобы близким хватило времени попрощаться.

Первой он заметил ее. Она задремала в кресле, прижав щеку к руке и завесив ее густой гривой, как покрывалом. Засмотревшись на эту красивую картину в больничной палате, он на секунду забыл о цели своего визита. Мужчина лежал на кровати. Его затылок вдавился в подушку, раскрытые ладони были сложены на животе, тело наполовину спрятано под аккуратно подоткнутыми простынями. Томашу понадобилось время, чтобы осознать, что перед ним действительно Педро. А что он рассчитывал увидеть? Сцены страдания, агонии, с жестикуляцией и гримасами? Что угодно, но только не это мирное лицо с кожей персикового цвета, напоминающее лежащие на могилах скульптуры усопших. Он никогда бы не подумал, что можно выглядеть таким спокойным перед смертью. Когда он позвонил в отделение, чтобы узнать, разрешены ли визиты в столь поздний час, ему сказали, что с учетом критического состояния его отца время посещений не ограничено и он может оставаться в палате до рассвета. Он ответил, что ему достаточно пяти минут. Пять минут, чтобы очистить совесть. Однако, оказавшись перед Педро, он утратил уверенность. Ночь всегда по-особому действовала на Томаша. Ночью он мог погрузиться в глубины своей души, ощутить более мощные эмоции и заодно почувствовать себя свободным. А что, если пришло время расставить точки над «і»? Признаться отцу в том, что у него на сердце? Сара вздрогнула, услышав, как он топчется рядом с ней, и Томаш застыл, подняв руки, словно его поймали на месте преступления.

– Прости, я не хотел тебя будить.

– Томаш! – Она бросилась к нему и прильнула к груди. – Я так надеялась, что ты придешь!

– И вот я здесь.

Они прижались друг к другу и долго так стояли. Им было нужно, даже жизненно необходимо ощутить рядом другое тело. Почувствовать биение сердца любимого. Как если бы каждый из них улавливал дыхание близкого человека, напитывался его энергией.

– Скажи, что ты пришел ради него, – умоляла она, впившись в него взглядом, серьезность которого едва не сбила его с ног.

Он кивнул.

– Я хотел увидеть его в последний раз. И я это сделал… Теперь я уйду.

– Только увидеть? Не попрощаться с ним?

– Давай обойдемся без упреков, Сара, – вздохнул он. – Я не хочу ссориться с тобой. Не здесь, не сейчас.

Он намотал на палец прядь волос, упавшую ей на лицо, потом заправил за ухо. Она грустно усмехнулась. Как человек, который хочет, но не может улыбнуться.

– Я не пытаюсь учить тебя… Хочу просто удержать.

– Зачем? Ты же знаешь, насколько мне тяжело стоять перед ним.

Сара взяла с ночного столика конверт и маленький блокнот.

– Прочти это перед уходом.

– А что это?

– Письмо, адресованное тебе. Почтальон, вероятно, заблудился по дороге, потому что марка была проштемпелевана больше десяти лет назад… А вот блокнот я нашла только что. Исписана лишь его первая страница. Но это интересно, можешь мне поверить. – Она протянула Томашу письмо, а он отступил на шаг, как если бы взять конверт было выше его сил. – Пожалуйста, сделай это ради меня! – настаивала она.

Он поколебался, а потом взял все, что она ему протягивала.

– Выглядит так, будто ты это специально подстроила.

– Я надеялась, что вы переживете этот момент вместе. Вам надо столько всего сказать друг другу.

Томаш нахмурился, не понимая, как Педро в таком состоянии смог бы общаться с ним.

– Проведи это время с отцом. Один на один… Иначе ты будешь всю жизнь жалеть, – добавила Сара и нежно поцеловала его.

Потом она на цыпочках вышла из палаты, как если бы боялась нарушить тишину.

Сколько он прождал, не вскрывая письмо? Томаш сел в кресло на еще теплое сиденье. Выпрямился. Взгляд затерялся в пустоте. Остановился на какой-то точке над кроватью. В ожидании малейшего знака, который помог бы ему решиться. Мертвая тишина. Ему пришло в голову, что он действительно проведет здесь всю ночь. Несколько минут или несколько часов, какая разница? Пискнул инфузомат, и он наконец-то вскрыл конверт. Четыре листа, исписанных с обеих сторон. На этот раз Педро не пожалел слов. Он начал читать и первым делом оценил «перевод» Сары. Она вложила в него все свои чувства, всю любовь к Педро. Потом появилось нечто другое. Неожиданное, не зависящее от руки, которая водила пером. Признания. Сожаления. Анализ своих ошибок, своего отсутствия – он на такое не рассчитывал, и это тронуло его больше всего. Громко звучащее искреннее раскаяние, убежденность в том, что он очутился не там, где хотел бы, и что он не способен быть счастливым. Разве Томаш порой не чувствовал то же самое? Он опустил глаза. Снова перевел взгляд на лежащего в кровати. Он не шевельнулся ни на миллиметр, но показался Томашу другим. Более близким, чем раньше. Он поймал себя на том, что даже ощутил к нему симпатию. Он постарался подавить это чувство, но оно прочно держалось и никуда не ушло даже после того, как Томаш снова сложил письмо.

Первая страничка блокнота преподнесла сюрприз: на ней были вопросы о сыне, и их наивность вызвала у Томаша улыбку. Он перечитал эти вопросы несколько раз, стараясь угадать, когда именно Педро записал их. Перед самым инсультом? После их краткой встречи? Почерк выдавал торопливость автора, и Томаш подумал, что отец опасался, что забудет их. Быть может, Педро представил себе эту сцену: он в коме, избавленный от возможности что-либо объяснить, а рядом Томаш, максимально искренне отвечающий на его вопросы.

– Педро? – прервал он в конце концов молчание. – Не знаю, слышишь ли ты меня. Мне необходимо считать, что слышишь, – вздохнул он.

Он помолчал, давая Педро возможность отреагировать и пытаясь поймать мельчайшее движение. Безуспешно.

– Если я был любопытен тебе до такой степени, хотелось бы понять, почему ты не объявился раньше… Ты останешься для меня тайной. Если хочешь все знать, я люблю запах кофе, корявую брусчатку лиссабонских тротуаров, покачивание девичьих бедер в начале весны, шум волн за белыми дюнами, фаду и панк-рок – пусть между этими музыкальными жанрами нет ничего общего. Люблю часами бить баклуши на своем балконе. Разглядывать прохожих, смотреть на небо, на крыши. Просто мечтать, думать о своих историях, о тех, что я, быть может, напишу. Я обожаю колу без сахара и лакричные палочки. Готов убить за хороший стейк с жареной картошкой. После долгой работы над книгой мне нужно сделать перерыв, выбросить все из головы. Пробежаться, посидеть в баре или посмотреть по телевизору дурацкую передачу. – Он заглянул в блокнот. – Похожи ли мы в чем-то друг на друга? Надо было спросить Сару. У нее свои представления на этот счет… Она упоминала серьезность, меланхолию, нежелание говорить о личном. Любовь к молчанию. Наверное, это составляющая португальской души, осознание неминуемости смерти и хрупкости жизни. Знал бы ты, как я боюсь быть на тебя похожим. Повторить твои ошибки. Причинить боль близким. – Он сглотнул и заговорил громче. – Черт возьми, мне тридцать пять лет, а я не в состоянии дольше нескольких месяцев задержаться на одном месте или завести серьезные отношения с женщиной! Я боюсь создать семью, а потом все разрушить, как ты! – Он снова безуспешно подождал реакции отца: вздоха, приподнятых бровей. – Ты понимаешь, что уйдешь молча, не попрощавшись? Это вполне в твоем духе. Я уверен, что ты никогда не отдал бы мне это письмо. Ты хотел бы, чтобы я его нашел на твоем смертном одре, но у тебя не вышло… А я не хочу дожидаться твоей смерти, чтобы высказать тебе все, как ты поступил с Эво. Потому что ты меня слышишь. Я знаю. – Он немного потормошил его. – Эй, ты меня слышишь? Я прочел в одной книге, что можно любить между строк, между слов. Во всяком случае, так я это понимаю, когда читаю то, что ты написал. Понимаю, что все эти годы ты молча любил нас.