Софи Ларк – Тяжёлая корона (страница 9)

– Возможно, мы и легализуемся, но никогда не размякнем, – произносит отец. – Пообещай мне, Себастиан.

– Обещаю, – говорю я, сам толком не понимая, на что именно соглашаюсь.

– Что мы делаем, когда на нас нападают? – требует он ответа.

– Каждый удар воздается троекратно, – чеканю я, словно выученный урок. – Наша ярость превосходит их жадность.

– Верно, – кивает papa.

Грета поджимает губы. Ей не по душе подобные разговоры, особенно за столом.

– А десерт будет? – спрашиваю я, чтобы сменить тему.

– Внизу ждет сорбет, – отвечает Грета.

Экономка начинает собирать посуду, и я помогаю, хоть и знаю, что это ее раздражает. Грета цыкает на меня и говорит: «Оставайся здесь!», но я все равно помогаю отнести тарелки вниз, отмечая, что отец так и не притронулся к еде.

– Он всю неделю такой? – спрашиваю я Грету, как только мы оказываемся вне зоны его слышимости.

– Мрачный? – уточняет она. – Мнительный? Да.

– В чем причина?

Грета качает головой, не желая обсуждать моего отца за его спиной. Она непоколебимо предана ему всю мою жизнь.

– Энзо непросто оттого, что вы все разъехались, – говорит она. Затем, мгновение спустя, Грета добавляет: – Он начинает забывать разное.

Моему отцу всего семьдесят один. Он не так уж стар. Время утекает от papa все быстрее и быстрее, но он мог бы прожить еще лет двадцать. А может, и больше. У него всегда был острый ум. Даже если отец стал более забывчивым по сравнению со своим прежним «я», уверен, что он все еще сообразительнее большинства людей.

– Ему нужно снова посетить доктора Блума? – спрашиваю я Грету.

– Я даю ему все лекарства, которые выписал доктор, и придерживаюсь назначенной диеты. Пытаюсь заставить его ходить по беговой дорожке в подвале, но Энзо отвечает, что он не хомяк в колесе.

– Вы могли бы вместе выходить на прогулку, – предлагаю я.

– Что ж… – вздыхает Грета. – Это все его паранойя. Твой отец уверен, что все пытаются его убить. Вспоминает старых… старых врагов, которых уже нет в живых. Бруно Сальваторе. Виктора Адамского. Колю Кристоффа.

Я бросаю на экономку быстрый взгляд. Мы никогда не посвящали Грету в свои дела – во всяком случае, мне так казалось. То, что она знает эти имена, означает, что отец ей что-то рассказывал. Возможно, многое.

Я внимательно рассматриваю ее лицо, гадая, действительно ли она знает. Разумеется, Грета всегда была в курсе, кто мой отец и чем он занимается. Но это не то же самое, что слышать подробности. Если papa теряет свою бдительность, он может выдать самые разные секреты.

Заметив мою озабоченность, Грета произносит:

– Себ, все в порядке. Ты знаешь, что бы ни сказал твой отец, я унесу это с собой в могилу.

– Разумеется, – отвечаю я. – Просто не хочу, чтобы ты… расстраивалась.

Грета фыркает, ставя тарелки в раковину и поливая их горячей мыльной водой.

– Не говори глупости, – отвечает она. – Я не наивная дурочка. Я гораздо старше тебя, мальчонка! Я повидала такое, от чего у тебя бы волосы встали дыбом. – Грета тянется, чтобы коснуться моей щеки, и чуть улыбается. – Даже сильнее, чем сейчас.

Я немного расслабляюсь. Грета член семьи. Она будет заботиться о papa, что бы ни случилось. Что бы он ни сказал.

Грета раскладывает лимонный сорбет по трем мисочкам, и я помогаю ей отнести их обратно на крышу. Пока нас не было, papa достал шахматы. За доской я ему не ровня – только Неро может обыграть отца. И все же я сажусь напротив, чтобы сыграть черными.

Papa учил играть в шахматы нас всех – от Данте до Аиды. Данте – умелый игрок. Неро почти непобедим. У Аиды бывают вспышки гениальности, которые сводит на нет ее нетерпение. Она либо выигрывает, либо эффектно проигрывает.

Я всегда был слишком беспокойным, чтобы играть долго. Я бы лучше поупражнялся физически, чем сидеть и думать. Но, как и мои братья и сестра, я знаком с правилами и основными стратегиями.

Papa начинает с королевского гамбита, одного из его любимых дебютов. Это рискованное начало для белых, но оно было в моде в романтическую эпоху шахмат, которую мой отец считает лучшей – эпоху, полную драматичных и агрессивных выпадов, до появления компьютерного анализа, предпочитающего более оборонительную технику.

Я принимаю гамбит, и papa выводит своего слона на активную клетку.

Я ставлю ему шах, вынуждая передвинуть короля, чтобы позже он не смог сделать рокировку.

Papa кивает, радуясь тому, что я не разучился играть.

– Шахматы делают человека мудрее и дальновиднее, – говорит он. – Знаешь, кто это сказал?

Я качаю головой.

– Какой-нибудь гроссмейстер? – предполагаю я.

– Нет, – фыркает papa. – Владимир Путин.

Papa передвигает своего короля, угрожая в свою очередь моему. Я пытаюсь отогнать его слона, чтобы тот не мог атаковать меня по диагонали.

В ходе схватки каждый из нас берет по несколько пешек друг друга, но пока без тяжелых фигур.

Papa проводит хитроумную атаку, в ходе которой он одновременно заманивает в ловушку моего ферзя и пытается атаковать моего коня. Я обороняюсь, перемещая коня обратно на клетку, защищающую ферзя, но теряю при этом позицию на доске, и papa выходит вперед.

Мне удается взять одну из его ладей, а затем и слона. На мгновение мне кажется, что papa просто пожертвовал своими фигурами – должно быть, я пропустил угрозу с другой стороны. Но потом я замечаю, что отец разволновался, и понимаю, что он допустил ошибку.

Мне редко удается протянуть так долго в игре против papa. Меня поражает неприятная мысль, что я вдруг могу его победить. Я не хочу, чтобы это случилось. Эта победа будет неловкой для нас обоих и будет означать кое-что, что я не хочу признавать.

С другой стороны, он поймет, если я поддамся, и это будет еще более оскорбительно.

Papa приходится побороться, чтобы восстановить статус-кво. Он жестко атакует, забирая коня и слона в ответ. В конце концов отец побеждает, но только ценой своего ферзя. На этот раз он был ближе к проигрышу, чем когда-либо.

– Я снова попался, – говорю я.

Думаю, мы оба испытали облегчение.

Это прекрасный вечер. На бледно-фиолетовом небе появляются первые звезды. Воздух теплый, но здесь, на крыше, нас слегка обдувает легким бризом и окутывает сладким и насыщенным запахом «Изабеллы».

Я должен быть счастлив, но мой желудок скручивается в узел при мысли, что однажды, в какую-то из таких же ночей, я сыграю с отцом в шахматы в последний раз. И тогда еще я не буду знать, что эта игра – последняя.

– Хотел бы я играть как Рудольф Шпильман, – говорит papa. – Он всегда говорил: «Играй дебют как по нотам, миттельшпиль как по волшебству и эндшпиль как автомат».

Я прокручиваю эту фразу в своей голове, думая о том, что она означает.

– Это относится к любой стратегии, – продолжает отец и ловит мой взгляд. – Помни об этом, Себ. Поначалу следуй правилам. Затем возьми своего противника врасплох. А в конце прикончи его без колебаний, без жалости и без раздумий.

– Конечно, papa, – говорю я.

Лицо отца осунулось, тени прорезали глубокие морщины на его коже. Papa всегда был таким, он поучал и воспитывал нас при любой возможности. Но сегодня он особенно настойчив. В сумерках его блестящие глаза кажутся жутковатыми.

Какова бы ни была причина этого поведения, я вижу в нем еще одно напоминание, что мне не стоит звонить Елене. Какой бы роскошной ни была эта девушка, она буквально воплощает собой запретный плод. Я не смог бы найти более опасной цели, даже обыщи я весь город. Я должен оставить все ровно как есть – я оказал русским услугу и не более того.

Мысль о том, что я никогда больше не увижу ее, навевает на меня тоску и уныние.

Но именно так и будет. Мне придется найти что-то другое, что заполнит эту черную дыру в центре моей груди.

Елена

Себастиан не звонит.

Мой отец теряет терпение.

– Кажется, ты говорила, что привлекла его внимание, – глумливо произносит он.

– Так и есть, – отвечаю я, раздраженно поджав губы.

– Тогда почему он не звонит?

– Не знаю, – говорю я. – Возможно, он умнее, чем кажется.

Тишина со стороны парня едва ли мне льстит, хотя крошечная часть меня испытывает облегчение. Мне никогда не нравился этот план, и я никогда не хотела быть его частью.