Софи Баунт – Исповедь дьявола (страница 4)

Я вмиг отвлекаюсь от мыслей об Адриане. Этот дом меня до смерти пугает. Во-первых, именно из-за него я всю жизнь боюсь призраков, а во-вторых, когда я вспоминаю старую легенду, в голове возникает интересная параллель.

– Опять полтергейста увидела? – улыбается Адриан.

– Ты был в этом доме?

– Ага. Когда был ребенком. Тогда дом еще не был заброшенным.

– В нем жила сумасшедшая женщина, одержимая демонами, которая охотилась на грешников?

– Что? Нет, – смеется он. – Странная легенда. Если бы она была одержима, зачем ей охотиться на грешников? Где здесь логика?

– Ну… секты тоже совершают зло, ссылаясь на Библию.

– На то они и секты. Карать грешников может только Бог. Тот, кто считает себя достойным карать зло, подобно Богу, сам превращается в зло. Суть религии – любовь. Это единственный возможный вариант отношения к другим людям: возлюби ближнего своего, как самого себя. Злыми люди становятся, потому что им не хватает любви. Гордыня. Гнев. Месть. Это все грехи. Мудрый человек не поддается эмоциям, ибо они ни к чему хорошему не ведут. Бывает, кого-то нужно наставить на истинный путь. Но убивать нельзя. Да и самое страшное для людей – это изгнание, одиночество, пустота… Кто-то не согласится, скажет, что ему хорошо одному, но… когда человек говорит мне подобное, я вижу, что именно от одиночества он в глубине души и страдает. Человек отчаялся. Он чувствует себя непонятым, непринятым… и свыкся с этой мыслью, свыкся, что он вынужден быть один, а ведь все совсем не так.

Адриан поднимает со снега свой стаканчик, трясет. На дне еще осталось какао.

Я обнимаю себя руками, смотря на заброшенный особняк. Не знаю почему, но также сильно, как я боюсь этого места, меня к нему тянет. Кажется, сейчас откроется скрипящая дверь и нечто, что обитает в комнатах дома, заговорит со мной, будет приглашать войти, обещая ответы на все загадки во вселенной.

Адриан предлагает купить мне новое какао, но я отказываюсь и спрашиваю:

– Так кто жил в том доме?

– Его сдавали в аренду. – Адриан облизывает тонкие губы. – Хозяев я не видел. В нем жила семья, которая… хм, они все совершили самоубийство. Сатанисты. Принесли себя в жертву дьяволу, прости Господи. Они стояли на учете в психиатрической клинике. Отец тогда был обычным психиатром и навещал их, но с такими сложно работать – они психопаты, умеют пускать пыль в глаза. И закончилось все плохо. Отсюда и пошла легенда, что якобы здесь жила сумасшедшая, которая убивала людей.

– Похоже, Фурса был галлюцинацией, – невпопад бормочу я.

– Почему вдруг такой вывод?

– А разве нет?

– Мне интересно, почему ты решила, что он галлюцинация… секунду назад.

– В детстве меня заперли в подвале этого дома. В шутку. Я тогда тоже испытала жуткий стресс, и у меня были галлюцинации.

– Какие?

– Когда я рыдала у двери в подвал, умоляя тех придурков выпустить меня, в конце коридора раздался шепот. Я увидела свет. Подумала, что из подвала есть запасной выход. Там была спальня. Свет сочился из щели в забитом досками окошке. А на столике была фотография. На ней была я.

– Ты?

– Да! Такой же бред, как вчера, понимаешь? Когда я рассказала бабушке о фотографии, мы вернулись в этот дом. И фотографии там не было! Не было, черт возьми!

– Давай без чертей, ладно? – мягко просит он. – Наверное, в темноте тебе так показалось от страха.

– Или я чокнутая.

Мне стоит больших трудов не залиться безумным смехом Джокера.

– Ну, галлюцинации тоже возможны. Ты пережила сильное потрясение: и тогда, и сейчас. Не только у больных людей бывают галлюцинации. Если дня три не будешь спать, тоже узнаешь, что такое мультики в реальности. – Он усмехается. – Проверено на себе.

– Спасибо, – ерничаю я, – ты меня успокоил.

Мы возвращаемся домой. Адриан приносит мне из машины толстенную Библию в красивой золотой обложке и говорит, что будет рад, если когда-нибудь я захочу ее почитать. Я обещаю, что займусь этим, ради него.

– Мне нужно съездить к отцу, Эми, – сообщает он с нотками вины в голосе. – Держи под рукой телефон, и если увидишь кого-то снова, то сразу звони в полицию и мне, хорошо?

Я киваю. На лице Адриана растерянность. Уголки его губ подрагивают, и, пожалуй, впервые за день я осознаю, что внутри парня носится торнадо из эмоций, которые он хочет скрыть. Раньше я за ним подобного не замечала.

Возможно, ему стыдно за то, что он вынужден уехать?

Я стараюсь искренне улыбнуться, хотя внутри скорблю. Страшно оставаться одной, но не могу же я держать парня у себя дома круглые сутки. Я ему никто! Просто подруга. И куратор «Пеликана», и Адриан правы. Мне пора возвращаться в город. Нужно найти Виктора и попросить его устроить мне встречу с Лео. Я безумно скучаю по своему хмурому Шакалу. Пусть он и собирался бросить меня, сбежав за границу, перед тем, как его схватила полиция, но сердце разрывается, когда я представляю, каково ему в тюрьме.

И все из-за меня.

Из-за меня он убил Фурсу.

Из-за меня он вернулся, а мог бы уже быть за границей.

Из-за меня… его лишили памяти.

Я провожаю Адриана и остаток дня учу конспекты. После новогодних праздников придется сдавать экзамены, а я совершенно не готова. Вечером я соберу вещи, чтобы завтра же уехать. Пока складываю учебники, случайно нахожу семейный альбом. Обычно я не открываю его, чтобы не расстраиваться, ведь там мои родители, а я их толком и не знала: мне было три года, когда их убили. Теперь и бабушка умерла. Открывать альбом вдвойне тяжело.

Убегать от прошлого – мое второе имя.

Я решаю забрать альбом в город, чтобы открыть его на Рождество и провести время в компании родителей и бабушки. Хоть что-то.

Боже, какая же я жалкая…

Я зажмуриваюсь, вспоминая, как бабушка звонила мне за несколько часов перед смертью, а я сказала, что занята и перезвоню попозже. Она ждала моего звонка. Я уверена, что она не отходила от телефона, прислушивалась, не звоню ли я. Но я забыла.

Тем же вечером она умерла.

Мы думаем, что у нас есть время, когда на самом деле смерть отрезает ниточки, за которые держится наша душа, каждую секунду. Ты не знаешь, сколько щелчков ножницами уготовано тебе или тем, кого ты любишь… жаль, что мне пришлось осознать это, когда перезванивать уже было некому.

Убрав альбом в сумку, я вытираю слезы и иду в ванную комнату. Чистить зубы. В зеркале – утопленница с разноцветными опухшими глазами. Последнее время я даже не смотрела на себя в зеркало. И зря. За этот месяц я исхудала до такого состояния, что скулы стали похожи на каньоны. Я уверена, что раньше у этой чокнутой в зеркале имелись щеки. Пора подавать объявление об их пропаже.

Эх…

Я успеваю вдохнуть запах мятной пасты, успеваю взять щетку, а потом чувствую чьи-то сильные руки под ребрами, которые сдавливают мое тело до хруста. Я поднимаю голову и вижу позади кудрявого брюнета с ехидным оскалом.

– Привет, малыш… – шепчет Фурса на ухо.

Глава 3

Фурса зажимает мне рот.

Я вижу мужчину в отражении зеркала. На лице восставшего из мертвых следователя застыла безумная улыбающаяся маска. Темно-карие глаза лихорадочно блестят. Черные кудри взъерошены. Я дергаюсь, пытаюсь ударить Фурсу ногой, кулаком, но он пресекает все попытки и поднимает меня над полом. Следователь жестко обхватывает меня, прижимает мои руки к бокам. Теперь до этой сволочи не дотянуться.

Я не верю в происходящее!

И теряю драгоценные секунды, когда могла бы застать его врасплох, ударив в челюсть.

Он жив?!

– Тише, детка, – смеется Фурса, сжимая меня крепче. – Я тоже скучал.

Я окончательно убеждаюсь: это никакой не сон. Он здесь. Как? Почему? Сердце взрывается, и адреналин несется по венам. Я отталкиваюсь ногой от раковины. Мы оба падаем назад. Удерживая меня, Фурса сползает по стене, достает из кармана наручники и надевает их на мои запястья спереди.

– Сукин сын! – кричу я, и парень притягивает меня ближе, держит ногами и руками.

Его щетина колет мою шею. Запах спирта, мороза и мокрого дерева: будто спал Илларион в какой-то заброшенной избе. Фурса впивается в меня губами, втягивает кожу чуть выше плеча, оставляя болезненный след. Его ладонь сжимается на моей груди под пижамной розовой рубашкой.

Я стискиваю зубы.

– Малышка Эми, неужели ты не рада меня видеть? – Он кусает меня за ухо и шепчет: – Я из-за страсти к тебе едва не сдох! А теперь… такой холодный прием? Обидно. Пупсик, ты не стоишь моей любви. Но все же я здесь. Вернулся ради тебя, неблагодарная дрянь.

– Все это время, – рычу я, – это был ты? Те идиотские сообщения… и надписи на стеклах.

– Не понравился наш секс по телефону? – наигранно оскорбляется он и проводит языком по моей шее. – А я старался. Говорю же: неблагодарная сучка. Знаешь, что делают с такими?

Он расстегивает несколько пуговиц на моей рубашке.

– В жизни не поверю, что тех людей довел до самоубийства именно ты.

– Почему же?

– Потому что ты жалок.