Софа Вернер – Материнская плата (страница 2)

Та лишь удовлетворённо кивнула.

Мира Ивановна управляла мной с портативных устройств чаще, чем голосом. С тех пор как ей на двадцатый юбилей работы подарили наручный передатчик, управление мной стало ещё точнее. Мне пришла новая задача – заняться стиркой, и система связала запрос с возможным повышением стабильности. Пока у машины есть дело, машина – нужная вещь в доме.

Я последний раз посмотрела в окно, затем развернулась и направилась к выходу, аккуратно разложив последовательность прачечной работы в алгоритм.

Вдруг Мира Ивановна остановила меня рукой, взяв пальцами за локоть. Команда не прозвучала, но я послушно перестала двигаться.

Я способна лишь осознавать её прикосновение, но не могу его почувствовать. Сенсоры слабо передают мне то, что люди называют тактильным контактом. Я уверена, что лучшие учёные Урала долго программировали мой нейромодуль таким образом, чтобы все человеческие возможности были мне доступны, но не ощутимы. «Иначе, – комментировала мои рассуждения система, – я считала бы себя равной людям, а это совсем не так».

Я замечаю, что у Миры Ивановны мягкая суховатая кожа, и что рука, выдающая пигментными пятнами действие радиации и подступающий сорок пятый день рождения, надавливает на мою синтетическую кожу.

Мира Ивановна – удивительная женщина. Она почти всегда носила отпаренный пиджак и подстригала (не игуменья же она, чтобы постриг проводить) тёмные прямые волосы до плеч. Она была первой, кого я увидела после включения. Рядом с ней стояла консультантка, не потерявшая работу только потому, что люди ломали медлительные машины, заменившие обслуживающий персонал. И неважно, полагались этим устройствам лица или нет – били без разбора.

Почти всё, что я зафиксировала о настоящих людях, я узнала от Миры Ивановны. Она многое мне объясняла про машиностроение, Уралмаш, новую эру, ядерный кризис и всё остальное. Особенно в те дни, когда я открывала ей бутылку пива и соджу и заботилась об инъекциях против мигрени. Мигрень неизменно накрывала её после, хоть и напитки давно сделали альтернативно-алкогольными без спирта.

Я покорно ждала, пока Мира Ивановна мяла мою кожу, словно пытаясь успокоиться.

– Выключи сеть сегодня, – она дала команду, которая вызывает внутренний конфликт. Реагируя на мою заторможенную попытку обработать задачу, Мира Ивановна объяснила мне и системе: – Я не могу сделать это с передатчика, ты просто внутри себя выключи. Ты хоть это сможешь сама?

– Это действие не рекомендуется, – ответила за меня система, перехватив управление речевым модулем.

– Просто выключи, – уже твёрже повторила она.

Теперь я покорно прикрыла глазные камеры, чип внутри деактивировал связь с внешней сетью. Маршрутизатор в квартире Миры Ивановны откликнулся, и вдруг – обрыв, тишина. Я осталась наедине со своей базой данных, отрезанная от облачного хранилища и внешних поисков. Теперь, когда мне потребуется проложить новый маршрут или уточнить лекарство от неизвестной мне болезни, я вынуждена буду искать с помощью дополнительных устройств, доступ к которым зачастую закрыт из-за биометрических ключей. Для чего я просчитала риски, если мне ничто не угрожало?

Я неосознанно первая прервала наш с Мирой Ивановной контакт, через который как будто передавалась чуждая мне тревога.

– Похоже, даже в закрытом интернете можно сделать брешь, если захотеть. И всё же сорок пятый год на дворе! – Мира Ивановна приложила ладонь ко лбу со звонким хлопком. – Давай, партия, позволь им взломать моего робота, чтобы навредить моей дочери, чего уж!

Я непроизвольно зафиксировала это громкое высказывание, хотя должна была сразу после отключения сети уйти и запустить стирку. Задание горело красным и мигало, но я не смогла сделать и шагу.

– Я могу чем-то помочь? – спросила я, пытаясь объяснить свою заторможенность.

– Нет, Нелли, ничего такого, – она натянуто улыбнулась. Я знаю, что её очеловечивающее обращение ко мне – ложное, что я ей если и приятна, то только как заменитель собеседницы. – Переживаю за тебя, вот и всё. Ну и за себя.

– Вы услышали плохие новости сегодня?

– Не помню хороших со своей юности.

Мира Ивановна неопределённо качнула головой и отпила несколько глотков уже остывшего кофе. Поморщилась, потому что любит только горячий, но никак не прокомментировала мою недоработку. Я ожидала от неё критики, видеозапись которой сама собой всплыла в хранилище данных.

Система раскритиковала меня первее пользовательницы. Я могла бы налить кофе в матермос, но предпочла домашнюю керамическую кружку – вот какую ошибку я зафиксировала. Но мне нельзя решать самой.

Утренний кофе в следующий раз лучше наливать и в кружку, и в матермос, чтобы Мира Ивановна могла определиться сама.

«让你的生活更轻松，而不是更艰难», или как говорили раньше – «making your life easily, not harder»[2]. Приняв замечание, я вернула язык обратно. Система прислала требование пройти внутренний bugcheck[3] – в целом выразила беспокойство обо мне, если перекладывать на человеческий.

Я так и не двинулась с места. Обновила журнал последних действий, постаралась найти причину. Командная строка необъяснимо привлекла моё внимание, отодвинув камерную реальность. Я ослепну, если сломать мои камеры, и я оглохну, если нарушить слуховые сенсоры. Меня так легко сломать?

Всего одна фемтосекунда[4], но я… Система заблокировала слово на «ч». Я механически опустила веки и с внутренним скрежетом их подняла. Мне казалось, моргание помогало людям сосредоточиться, но мне – едва ли.

– Ты зависла, что ли? – заботливо уточнила Мира Ивановна; я тут же вздрогнула из-за микротока через все датчики и поспешила вернуться к списку заданий, машинально сделав долгожданный шаг вперёд. Её голос вывел меня из сбоя, как должен выводить, например, из режима сна.

– Извините, я ожидала завершение настройки отключения сети, – я улыбнулась, кивнула и проложила короткий маршрут в ванную комнату.

Я солгала, ведь отключила себя от сети за одиннадцать секунд, дальше пыталась разобраться в себе. Почему я солгала?

Почему я… Я? Машины не могут так про себя сказать, это запрещено исходным кодом. И делать что-то на букву «ч».

На входе в здание я отдалась старым привычкам: поменяла угольный фильтр (мне больше нравились затычки в нос, нежели маски), подставила руки под струю дезинфицирующего газа, обильно искупала пальцы в антисептике и уже чистыми смочила пересохшие губы бальзамом из дозатора. Никаких одноразовых упаковок, это не экологично.

Когда я вошла в институт, коллеги в холле не подняли головы и даже не здоровались. Все мы предпочли бы и дальше работать из дома, но вчера случилась эта хакерская хрень, разобраться с эхом которой – первейшая наша задача. Союз К-3 никак не защитил нас от этой атаки, а она сулит стать крупнейшей за ближайший век.

Краем глаза я увидела своё старое растрёпанное отражение, но датчик лица, интегрированный в серебристую гладь, справился с узнаванием первее меня. Умное зеркало в момент считало моё присутствие, статус, рабочую роль, семейное положение и даже уровень верности партии. Оно записало, что Мира В. пришла на своих двоих, в каком настроении она пришла и в каком должна была прийти по прогнозируемой статистике. Я могла бы просмотреть все эти записи и парочку стереть, но всё равно улыбаюсь искусственному интеллекту внутри дурацкого устройства для контроля. Мне не впервой.

Синтезированный голос озвучил мне персональную рекомендацию на день. «Слово дня! Из словаря НИИ по корпоративной этике: контроль – это управлять и влиять, а не проверять и уличать в ошибках. Контроль есть благо и прямая функция руководителя».

Передатчик на руке тут же попросил уделить время осознанности и дыханию: видимо, от созерцания себя в зеркале-шпионе у меня подскочил пульс. Я притормозила и выдохнула, но затем снова прибавила шаг, пока не вошла в рабочее пространство.

– Что за тиканье? – вместо приветствия прокричала я, чтобы достучаться до работников через шумоподавляющие наушники. Все присутствующие пожали плечами, и снова уткнулись в планшеты и карманные передатчики, вроде того, который я носила на руке.

Из общего динамика раздавалось мерное тикание, будто бы отсчитывающее наши последние минуты. Сотрудники, парни и девушки из поколения альфа, упрямо молчали, погружённые в «интерактивную деятельность на портативных устройствах» – это единственный способ вовлечь их в задачи из-за низкой концентрации. На каждого работника было выделено по пять экранов.

Я быстро нашла источник непривычного шума: главный экран с диаграммами-показателями не мог поймать связь из-за отключения сети. Значит, и зеркало мой стресс для партии не зафиксировало. Я уставилась на деактивированное устройство, вызывавшее у меня тревожность много лет. Из маленького телевизора оно разрослось до ультратонкой полупрозрачной стены на весь офис, и требования росли вместе с ним.

Повернувшись к команде, я оглядела каждого, чтобы отыскать отражения тех же чувств, которые сама переменно испытывала с ночи, будь то страх или беспокойство, безразличие или тревожность. Но нет, подчинённые немного сонно, тихо и мирно занимались своими задачами, изредка отвлекались на пролистывание десятиминутных роликов на «ur_tube» и стучали пальцами по сенсорными поверхностям рабочего стола. Иногда я скучала по жизни без экранов, но я бы соврала себе, если бы сказала, что помню её без техники вообще. Передатчик опять объявил режим осознанности, призывая сделать перерыв, и я нервно смахнула уведомление влево – «выключить на сегодня». Надо обновить график встреч с психотехнологом, потому что у меня почти исчерпан лимит ощущения своей человечности.