Софа Вернер – Год Горгиппии (страница 15)

– Что случилось? – Лазарь подскакивает и ударяется локтем о спинку кресла. Я не успеваю посочувствовать, как он сразу продолжает: – Нельзя и на пару ударов сердца отлучиться…

– Ну и куда ты уходил, в мир иной? – шиплю я, вытирая кровь с плеча грязной рукой. Лишь бы хитон не перепачкать. Измазанный в крови, он сразу пойдёт на выброс, а учительское жалование не то чтобы… – Меня настигло женское проклятие.

– Оно тебя и не покидало.

Он, отойдя от удара, звонко смеётся, запрокинув голову. И, конечно, прикладывается затылком о спинку кресла с ещё более оглушительным звуком. И теперь уж я хохочу над ним от души, складываясь пополам так, насколько позволяет подкошенная нога. Мог бы – упал бы перед ним на колени и бился бы лбом о приятный шершавый пол.

– Заза, хоть ты калекой не становись, куда Союз без твоих рук… – я пытаюсь отдышаться и выпрямляюсь, чувствуя, как от смеха сводит мышцы живота. Тут же ловлю его взгляд – и он очень серьёзный. Серые скалы, обломки, гребешки мутной волны в бурю – вот его глаза.

– Не говори про себя так.

Он встаёт, отряхивается и идёт за коробкой с тканями для повязки мне на «рану». Делает всё быстро, не успеваю я возразить, как Лазарь усаживает меня обратно в кресло и приказывает молчать. Льёт на царапины горючую жидкость резким движением, и я прикусываю губу, чтобы не жаловаться.

– Ты устал? – спрашиваю его, не зная, чем ещё себя занять.

– Молчи.

– Значит, точно устал, – невинно улыбаюсь. Никто не способен устоять перед моей улыбкой. Он льёт ещё, щедро, и явно переусердствует, совершенно не думая о «светлом завтра», ради которого мы едим одну и ту же бобовую кашу три раза от восхода до исхода. – Ты ночами опять работаешь?

– Ты опять берёшь на себя больше, чем вытянешь? – Он обвиняет.

– Ты опять целыми днями под солнцем, зная, что твоя кожа не выдержит этого? – Я защищаюсь.

– Ты опять подвергаешь учеников опасностям, которых можно избежать? – Он наседает.

– Ты опять стёр руки в кровь о свои мозаики? – Я пререкаюсь.

– Ты опять стёр руки в кровь о свои спортивные снаряды? – Он злится, и я решаю отступить. Мне боязно потерять нашу дружбу, так нежданно возродившуюся перед Играми, то ли оттого, что мы оба волнуемся, то ли потому, что дружить ему больше не с кем. Я следую наставлениям Найи и стараюсь научиться быть хорошим учителем у очевидного лучшего.

Лазарь побеждает в этой битве взаимных претензий, а я признаю своё поражение, опуская голову. Спутанные волосы закрывают меня от Лазаря короткой завесой.

– Игры и меня вынуждают работать на износ. Чего же ты не советовал мне отдохнуть, когда всё решалось и когда Атхенайя заражала нас мыслью, что такое подношение, как большое соревнование, будет оценено Богами? – Лазарь звучит на удивление спокойно, хотя слова подбирает колкие. Я на эту колкость реагирую тихо и безынициативно:

– Лично я был в унынии, и ты это знаешь.

Я давно в унынии, примерно с прошлых Игр, потому что они были для меня последними, а восстановиться атлету после такой потери, какая случилась со мной, попросту невозможно. Спорт требует полноценных и красивых людей, потому что люди хотят любоваться, а не жалеть или испытывать раздражение.

– Каждый из нас справляется с унынием по-своему, – убеждённо говорит Лазарь, и я понимаю, что мы сами обещались служить искусствам, но наша жизнь катится под откос не только из-за Института. Но вслух мы о таком не говорим.

Колхидцы избегают обсуждения тех или иных проблем и держат недовольство при себе. Синды же (а я синд) в большинстве своём прямолинейны.

– Выговорился, надеюсь? – осведомляюсь я аккуратно, но чувствую себя так, словно в жару распаляю костёр, рискуя сжечь последнюю виноградную лозу. Понимаю, что хочу вина, но жизнь атлета такие слабости исключает.

– Да, – он сильно затягивает мне повязку на руке, и я задерживаю дыхание, стараясь отогнать воспоминание, как лекари делали то же самое с ногой, затягивая жгут, когда намеревались… Трясу головой, выгоняя из неё навязчивые картины прошлого.

Лазарь переживает, стоит ему увидеть любую царапину. Мои шрамы ему неприятны – должно быть, напоминают собственные, скрытые двумя слоями хитона. На Колхиде раны, стремясь их обеззаразить, прижигают железными прутьями – таким образом, мужчиной ты становишься уже в шесть оборотов. Или, может, я целиком ему противен – оттого он так хмурится.

Мы с Лазарем не были настоящими друзьями, когда учились плечом к плечу, и начали общаться уже учителями, когда мне пришлось заново искать своё предназначение в Институте. Найтись было тяжело, потому что факультет искусств со дня основания Института был перемешан, но одновременно разделён прочными ширмами. Атлеты – я и мои товарищи-задиры, скульпторы и художники – Лазарь и прочие тихони с задних скамей, полисостроители – Атхенайя и её могучие братья-дедаловцы, и музыканты – люди, которых мы и вовсе только слышали и почти не видели.

Лазарь первый поприветствовал меня, когда я пришёл в Институт после всей своей славы, и ни разу не спросил, что со мной случилось. Сам он преподаёт всё, что может, – от чертежей до гипсовой скульптуры с натуры – и много раз получал отличительные браслеты лучшего учителя по признанию учеников. Это заслуженно, хоть я сам и оказался почти необучаем под его наставнической рукой. Какого-никакого учителя он помог мне из себя вылепить.

Мне чужды художественные дисциплины, а ему – атлетические. Лазарь злится на моё усердие, а я – на его жертвенность. Моя повязка на плече немного пропитывается кровью, потому что у кошек когти нынче острее бритвенных лезвий, которые я тоже терпеть не могу. Почёсывая чуть колючую щёку, я говорю, как будто обнадёживая и себя, и его:

– Надо дождаться Игр…

– Дожить. Это наверняка будет концом света.

Я улыбаюсь, глядя за его спину, – там валяется оставленная мной дурашливая, никому не нужная записка.

– Пусть так. Один мы уже пережили.

Атхенайя равняется со мной в шаге, и в проходе становится тесно. Я не могу ускориться, да и смысл – она будет хищно преследовать меня до самой смерти. Подмена сильнее обычного натёрла мне кожу; может, я сегодня неверно установил её. Вижу, как прокладка между кожей и деревом пропиталась кровью. Бодрящий напиток не помог почувствовать себя лучше. И я нигде не могу найти Ксанфу.

– Не подходи ко мне, я бешеный, – на ходу предупреждаю бывшую жену и показываю на перевязанное плечо. – Меня заразило дикое животное.

Атхенайя ничуть не смущается и не проявляет волнения. Если Лазарь всеми силами пытается меня сберечь, она, возможно, была бы рада от меня избавиться.

– Как продвигаются тренировки?

– Плохо. Нужна новая царевна – эта сломалась.

Вот теперь её лицо меняется, мгновенно искажаясь гримасой гнева. Предвосхищая крик «Что ты натворил?!», я поднимаю руку в повязке. И смело ей вру:

– Она мне руку попыталась откусить.

– Ты меня доведёшь когда-нибудь… – Найя устало хлопает ладонью по собственной щеке. – Ксанфа говорила мне, что ты отличный учитель.

Я останавливаюсь в три шага. Первый – на то, чтобы сбавить скорость, второй – поймать равновесие, третий – прислониться к стене и снять напряжение с ноги.

– И я пришла с браслетом.

– Нет, без браслета.

– Да, без него – буквально, но с новостью о нём.

Моргаю, пытаясь сообразить, как мои нечеловеческие издевательства над слабой девушкой могли обернуться первым достижением и учительской наградой.

– Приму браслет после того, как Ксанфу выберет Солнце, они обнимутся, воссоединятся, воскреснут предки и мы все отправимся в небесные чертоги к Богам в гости.

Но признаю, браслет – хорошая попытка убедить меня лучше стараться, потому что я люблю награды и давно их не получал. Пересиливаю себя, фыркаю и иду дальше, к своей цели – найти ученицу и помучить её ещё немного. Пошла всего лишь вторая неделя наших тренировок, только дело сдвинулось с мёртвой точки – и сегодня она не явилась на стадион. Не уверен, что отличительный браслет – достаточная награда некогда лучшему атлету за перевоспитание капризной царевны, которая ладно телом! – но ещё и духом слаба. Я мог бы найти себе последовательницу получше. Мне вспоминается смелость Бати, когда она пошла на волну. Как бы мне хотелось увидеть её ещё хоть раз – подбодрить и извиниться, что позволил рискнуть своим местом в Институте.

– Не узнаю тебя, Ираид. Где же твоя хвалёная целеустремлённость? Где тот нос, которым прежде ты рыл мрамор ради победы?

– Я так или иначе стану лучшим учителем Союза, как становился величайшим атлетом. У меня получится или в эти Игры, или в следующие, – «если они будут», говорю про себя. – Я всегда добиваюсь чего хочу. Вот в моё время, кстати…

– Тебя учил отец, и ты попал в Институт учителем благодаря связям, ведь тебя не хотели брать, – Атхенайя напоминает мне неприятную правду. Она всегда на моей стороне, конечно, но только не сейчас. Ей ничего не стоит в очередной раз указать, что калек даже на работу не берут. А к потенциальным чемпионам подпустить… ну уж нет. Только если бывшая жена – деканша. – Легко выиграть первую Олимпиаду, когда ты мужчина и тебя на неё натаскивали с младенчества. Как научился ходить – так и пошёл к цели. Девочки, знаешь, заняты другим. Вышивают золотыми нитями и наблюдают за кухарками, чтобы знать, как подавать еду гостям правильно. Царевны – обычно девочки.