Софа Вернер – Год Горгиппии (страница 13)

– Икта, мне мирские радости не близки; на кону стоят моя честь и грядущее величие. Сходим на родники после того, как я одержу победу в Играх, – мой голос меняется на торжественный, как предпочитает говорить Ираид, когда не похож на дурака.

Пойманная на хитрости, Икта мне ехидно улыбается. Немного снисходительно, и сама холодеет, как родник.

– Ты всё ещё веришь в это? Взрослая же девочка.

Я осознаю, что моя судьба может идти вразрез с чемпионством. Мне выпало держать лавры и победы, и власти. Смотрю на свои руки, избегая пристального недружелюбного взгляда. Может, мои кисти слишком нежные для снарядов, может, я не смогу использовать свои ладони, чтобы держать вес всего тела, но дать Икте в нос кулаком всё же смогу. Смогу? Я еле сдерживаюсь.

– Верю во что? В Солнце? В то, что Он выберет меня, его наследницу и посланницу? В то, что лишь Олимпийские игры объединят наш жадный, хитрый и утративший все нравственные идеалы Союз? – щурюсь, ожидая её реакции, но она молчит. – Да, верю. И тебе советую, красавица.

После достаю из набедренного мешочка золотую монету и бросаю в вырез её хитона награду за сопровождение, которой она так жаждала. Обещаю себе никому не доверять.

– Это за твою притворную дружбу.

Я переменилась, когда Ираид одной лишь своей верой в меня удержал меня в планке столько, сколько требовалось. Сила, может, и в мышцах – в их проработке и тренировке, но сила ещё и внутри меня, в стержне солнечного света, с которым я рождена. Наивно думать, сказала бы я себе, будучи в Боспоре, что ноги моих противников переломаются, лишь бы я смогла их обогнать. Но, возможно, если мой божественный родитель поверит в меня, как верим в него все мы, если признает мою избранность, как признавал прочих своих детей, – тогда и я могу одержать победу. И дело тут не в моём мягком и дряблом теле и даже не в моих талантах. Только в Его священном выборе. Сомневаюсь, что мой предок, первый сын Солнца – кузнец из легенд был так уж искусен, как о нём говорят до сих пор. Мне кажется, что стальные завитки в Колхиде сделает даже слепой мастер, потому что это их родное ремесло. Возможно, мне не обязательно быть самой лучшей. Это меня успокаивает.

Ветер – злой и мстительный брат-защитник изгнанного за пределы земли Моря. Трудно поверить, что когда-то прямо в земле были огромные ямы без грязи, наполненные пресной водой и живностью, – об этом нам говорит наследие старых лет, мне же рассказывал родитель. В Скифии Ветер был со мной всегда – там Он господин, никем не притесняемый. Но часто Он наведывается к брату в гости, и, похоже, на сей раз шёл за нами, и именно я привела Его сюда, и Море зашлось крупными волнами. Теперь Оно яростно бьётся в песок, но меня не так просто напугать.

Когда я подхожу слишком близко, Ветер треплет мои распущенные волосы, хлещет прядями по лицу и спине. Горячий раскалённый воздух не даёт глубоко дышать. И всё же я упрямо бреду по песку, звеня бронзовыми браслетами на щиколотках. Скифия никак не касается моря – с равнины за бесконечными полисами большую воду не увидеть. Но теперь я чувствую тягу к бирюзово-синей глади и представляю, как прикасаюсь к ней, невзирая на опасность.

Родительница осталась в Институте с важными людьми бороться за моё право обучаться не существующему больше искусству родов, но я даже не оглядываюсь на затёртые белые фасады. Мне несимпатична кладка каменного пола – хочу ходить босиком по матушке-Земле; меня душат своды проходов и залов – мечтаю всегда иметь возможность взглянуть на свободное чистое небо.

Волны Моря мутные и бурные – не могу отвести взгляда от каждого наката, как зачарованная. Вся пережитая боль моей малой, скромной жизни сосредоточилась в одной точке – и она, по ощущениям, ждала меня на дне.

Ведь дно под толщей воды – тоже Земля. Везде можно лечь и слушать Её плач, зарываясь пальцами в почву. Земля разнообразна по своему звучанию – это и шуршание песка, и ласка ила, и твердь полей в садах. Земля никогда бы не бросила своих женщин, своих жриц. И всё же Её вынудили.

Горгиппия перед Солнцем как на ладони. В Институте нам сказали: «Мы не руководствуемся только легендами, особенно теми, которые были в ходу двадцать оборотов назад», – но при этом нервно сглотнули. Я сомневаюсь, что они не прислуживают Богам во всём, хоть и стараются показать независимость, мол, служить во славу и подчиняться – вещи разные. Может, это Солнце приказал им отказывать способным к деторождению дочерям Земли – ибо жена посмела от Него отречься, – и синды слушаются, потому что месть Солнца всегда страшна. И очередную вспышку переживут немногие. До меня дошло быстрее, чем до Ша. Она всё ещё там, пытается доказать им законы, в которых выросла сама и которые уже устарели для молодого правительства полисов. Похоже, жрицей Земли, как моя родительница, мне не стать.

«Как прекрасны виноградники, – думала я, глядя на места, мимо которых шёл наш караван. – Как жаль, если они сгорят – как сгорели живые стебли, кормившие предков, задолго до этого. Может, таково предназначение деревьев? Гореть, да и только».

Боги сделали мир простым и понятным, вот что я думаю. Лежу на песке, и постепенно волны настигают меня, пожирая влагой кромку берега. Жарко, вода так близко, что я не могу не предвкушать встречу с ней. Море разобьётся о меня, как об острую зубастую скалу, – ну хоть кому-то я смогу дать отпор. Боль в животе отступила, когда я вытянулась на земле и вслушалась в силу покровителей. Мои волосы смешиваются с песком. Хочу зарыться в него и глубоко вдохнуть хоть что-то кроме раскалённого бриза…

Меня резко поднимают, как тряпичную куклу, с которой мальчики-скифы играют в детстве, – и оттаскивают от берега, почти полностью мокрую. Похоже, Море накрыло меня, и не раз – я задремала в его чертогах от усталости после недели беспрерывного пути в никуда. И вот я в Синдике – кровоточащая и ненужная; и вот он, Институт, – в свете Солнца – несмотря на жару, холодный и неприступный, – и мы с ним оба не оправдали надежд Владыки племени Ветра.

Передо мной хранительница Ниару. Она бьёт меня по щекам и сдержанно спрашивает:

– Ты совсем с ума сошла?

Я не могу проморгаться; солёная вода щиплет глаза, стекает со лба, а яркий свет слепит. Сначала даже не узнаю хранительницу без шлема. Её глаза пронзают меня насквозь, как моё собственное копьё – забившуюся в кусты редкую олениху. В них осуждение.

– Я охотница и дважды ловила олених… – шепчу ей еле слышно, одними губами. Ниару изумлённо поднимает брови, но не переспрашивает о моём откровении.

– В море нет олених.

Меня завораживает её тихий, вкрадчивый и уверенный голос. Она мне говорит: «Перед Морем невозможно устоять – любая бы свалилась», – и сразу же отпускает мои плечи, стоит мне встать на ноги. Плоть – там, где были ладони хранительницы, – ломит, словно я летела с обрыва по камням. Прилипший песок скрипит на зубах, когда я благодарю Ниару. Та просто кивает в ответ.

– Не ожидала найти тебя здесь, – замечает она. И правда: я обещала остаться во внутреннем дворе, но меня начало тошнить от мраморных изгородей. Скифия – по виду безликая, каменистая, жёлтая, неплодородная, а у них в Синдике – безмятежность… Люди учатся, любят, смеются, отдыхают. Это совсем не похоже на мою жизнь.

У них, вот как я считаю, – не «у нас в Союзе», Ниару – скифка, но она слишком давно в Синдике, и мы с ней как день и ночь. И она тоже это чувствует. Мы киваем друг другу, не скрывая напряжения. Она, очевидно, присматривает за мной и шла до самого берега, желая проверить, что я тут делаю.

– Какой срок нам дозволено здесь оставаться?

– Ты можешь остаться до завершения Игр, – она позволяет себе говорить со мной на родном скифском. Так и я не упущу ни единого слова.

Чувствую в словах хранительницы некую благосклонность, но пугаюсь её и делаю шаткий шаг назад. Олимпийские игры – моя тайная мечта, и никто не должен с ходу уметь разгадать её.

– Институт позволит тебе посетить праздник и факультативы. Некоторые ремёсла требуют всего пару месяцев на освоение. Шитьё, например.

Неясно, почему послом наигранного гостеприимства прислали сухую и уставшую Ниару – когда я уходила, она оставалась охранять мою опасную и вооружённую острым умом Ша.

– Синдика может предложить тебе многое. Таким, как мы, здесь доступно не только деторождение, – и она выразительно кивает на мой впалый голодный живот, скрытый под повязками одежды.

– Я стану родительницей и Владыкой своего племени, моя… моя судьба предрешена, – запинаюсь, и Ниару сразу замечает это.

Синдика контролируется мужчинами и женщинами наравне, и разговоры тут ведут длинные, откровенные. Управительница их Института изъяснялась заумно, пытаясь доказать, что «в современном обществе больше не учат деторождению». Ша не устраивает такое мироустройство. Но это был неравный разговор, ровно как у нас с Ниару. И мне совсем не нравится проигрывать Синдике в убеждениях.

– Неужели ты бежала из племени в тягости? Бежала не одна? – спрашиваю я прямо. Откуда-то я чувствую, что так было. Шаманы, клеймившие меня, говорили, будто во мне есть кровь степной орлицы – а потому иногда, если постараюсь, я умею видеть прошлое сквозь чужую кожу. Ниару так убеждает меня остаться, словно это личное.