Снежана Масалыкина – Трудно быть феей. Адская крестная (страница 12)

Кавалеры подбирали животы, распрямляли плечи, оглаживали бороды и бородки, у кого имелись в наличии, и, насупив брови, пялились в волшебный окуляр. Добры молодцы помладше и вовсе скидывали кафтаны и заморские пиджаки с кармана́ми, дабы покрасоваться перед молодками мускулами, сквозь рубахи тонкие проглядывающими.

Девицы незамужние пищали и робко трогали пальчиками бицепсы-трицепсы. Мамаши снисходительно улыбались, приглядывая дочкам женихов, не допуская чересчур уж вольных вольностей. Замужние дамы завистливо вздыхали, не имея законного повода к кавалерам подойти столь близко, и, блестя глазами поверх раскрытых вееров, пристально разглядывали чужие наряды да кокетливо косились на мужей, силясь разжечь в них пожар былой любви и страсти.

Мужья же, приобняв жён, откровенно пялились на молодок, время о времени получая от своих благоверных по лбу сложенными веерами, и украдкой вздыхали по молодецкой удали и свободе, канувших в Лету.

Бурными водами прокатившись по улицам белокаменной, влетел кортеж на царский двор. На красном крыльце в новом дорогом алом кафтане встречал молодых с гостями сам Бабай Кузьмич. Окромя него некому было благословить молодого короля, у которого отца-матери не осталось. По такому случаю домовой бороду расчесал, маслами пахучими умаслил, лопаточкой на широкой груди разложил. От важности собственной и волнения старый хранитель пыхтел, раздув щёки и порыкивал на молодых домовят, что вдесятером на рушнике держали перед ним огромную свадебную ковригу с хлебом-солью.

Царь Ждан и молодая царица из кареты степенно вышли да чинно рука об руку пошли к крылечку. Народ дворовой да люд гостевой начал здравницы кричать-поздравлять, розовыми лепестками и монетками осыпать. Подойдя к Бабаю Кузьмичу, поклонились молодые домовому, как отцу названному Ждана. Склонили головы, речь приветственную выслушали, голубков с боков каравая в руки приняли да, обменявшись ими, накормили другу друга, под свист и хохот гостей щедро окуная в солонку.

Подал затем им домовой две лучины, и поднесли домовята малые уголёк из дома царского, дабы зажгли царь да царица огонёк в очаге своём на долгие лета счастливые. Отчего-то палочки не хотели разгораться, Ждан уже и злиться начал, косо поглядывал на домового. Но тут огонёк вспыхнул, и все вздохнули облегчённо: быть союзу царскому нерушимым. А вот насколько долгим брак царский окажется, то видно будет потом, когда лучинки догорят. Потухнут вместе, до самого кончика догорев, так и молодые доживут до седых висков счастливо. Поговаривали, деревенские даже на долгую жизнь загадывали: чья палочка первой потухнет, тот из супругов первым и за край уйдёт.

Встречальные обряды закончились, и молодой царь-батюшка с царицей своей Синдией, в народе Зинаидой прозванной из-за непривычного заморского имечка, взошли на крыльцо, повернулись к гостям, поклонились и на свадебный пир позвали. Ломанулись гостюшки дорогие, чуть с ног друг дружку не сбивая: успеть бы местечко получше занять да поближе к царской чете. Глядишь, во время пира под шумок что-то выгадать случиться али выпросить-выспросить.

Да и просто так уши погреть не помешает, мало ли какие тайны услышатся, слова скажутся. Наутро после свадебки, попивая рассольчик, отдыхая на пуховой перинке, всё-всё с трудом, но вспомнится да запишется в книжицу заветную. А потом, по надобности, можно и кляузу написать на заклятого друга, а то и поприжать, выторговывая нужные нужности.

Свадьба пела и плясала, веселье становилось всё разнузданней и горячее, кубки вином пенились, мёдом хмельным, столы от разносолов ломились. Гости веселились и танцевали, молодых поздравляли, дары подносили. Кто пошустрей да понаглей, успевали в круговерти дела порешать, Бабаю Кузьмичу прошения для царя-батюшки передав.

Хабары (1) золотом али ещё чем дорогим домовой не принимал ни от кого, но вот от хорошего табака отказаться сил недоставало. Любил старый домовик, переделав все дела царские, трубочку пеньковую табачком душистым набить да с книжицей доброй посидеть, покачиваясь в кресле-качалке, что царица-матушка покойная подарила в день, когда молодой Бабай заместо отца своего стал домоправителем и хозяином дворца.

Потому и подносили Бабаю Кузьмичу за ласку его и благосклонность свёрточки с душистым зельем. Да каждый норовил изысканный, необычный аромат подыскать, чтобы домового удивить для большего расположения к просителю. Домовой хоть и уважал более всего самосад душистый, что на поле дальнем для него выращивали, но от махрушных подношений не отказывался. Под настроение трубку курительную подарочным табаком набивал, дымил, думу думал. Прислуга и домовята твёрдо знали: коли тянет яблочным дымом из-за двери бабаевской, значит, день хорошо прошёл. А если горелыми кофейными зёрнами с утра несёт, всяко ночью что-то стряслось, и тут ховайся не ховайся, всем сгоряча прилетит-достанется.

Вот и на свадьбе царской карманы кафтана у домоправителя топорщились уже от свёрточков. Бабай Кузьмич степенно зал оглядел, на всех гостях и дворовых взор на секундочку задержав, и, решив, что может позволить себе недолгое отсутствие, неторопливо отправился в свои комнаты: табачок выложить да прошения бегло глянуть.

Ближе к вечеру свадебный пир разбился на островки по интересам. Тут тебе купцы собрались – бородами трясут, пошлины обсуждают. В том углу бояре глаз со Ждана и молодой царицы не спускают. Около царского стола заморские государи-князья расположились. Как только гости скучать начинали, веселье подутихало, тут же Огневушка-Поскакушка выскакивала с играми да забавами весёлыми. Чего только гостям делать не пришлось: и через верёвочки прыгать, и загадки разгадывать, и на платочке малом танцы танцевать.

Мамки-няньки да боярыни придворные около царицы крутились, прислуживали-выслуживались, оттерев от государыни горничную личную, кою герцогиня с собой привезла из дома отчего. Синди морщилась, но терпела, не сводила влюблённых глаз с мужа-красавчика.

А муж, Ждан Первый Беспардонович, под конец пира свадебного и вовсе позабыл про молодую жену, перебрался за столик к Соловью-разбойнику выпить, поговорить, юность вспомнить. Горынья Змеевна с усмешкой глянула на всё это дело гиблое и отправилась во двор с молодцами силушкой помериться, косточки поразмять от сиденья за столами долгого.

Обнявшись, Ждан и Соловей затянули пьяными голосами: «Я свобо-о-оден, сло-о-вно-о птица в небесах… Я забуду голос тво-о-й, и о той любви земно-о-й, что нас сжига-а-ла в пра-ах, и я-а сходил с ума-а… В моей душе нет больше места для тебя-а-а!»

Рок-кот Баюн, сморщив усы, тяжело поднялся из-за стола, махнул музыкантам, взобрался на сцену и подхватил ждановские завывания хорошо поставленным голосом старого рокера. Через минуту гости мужеского полу, задрав к потолку руки, раскачиваясь в так музыке громко подпевали, горланя на все лады: «Я свобо-о-о-ден! Я свобо-о-о-ден!»

Царица снисходительно улыбнулась, поднялась из-за стола, подхватила пышные юбки и отправилась в комнату отдыха для дам. За ней потянулись придворные дамы. Девицы на выданье остались в пиршественной зале под приглядом почтенных мамаш, которые без устали всю свадьбу бдели и наблюдали, высматривая приличных женихов. Где, как не на свадебном пиру, мужчина раскрывается во всей своей красе. Тут тебе полный набор «психьей логии» поднимает голову и выползает на свет белый: и агрессия, и слёзы, и сластолюбие, и жадность, и ревность.

В розовом будуаре, где разместилась царица с дамами и барышнями, мужские подвывания были едва слышны. Девицы принялись болтать, прихорашиваться, угощать Синди-Зинаиду сластями, приготовленными слугами на малых столиках по всей зале. Бывшая герцогиня, а ныне молодая жена государя, впившись жемчужными зубками в сладкий персик, кушала и слушала, наматывая на золотую прядку все секреты и секретики, что трещотки выбалтывали на голубом глазу, не следя за языками. А преданная горничная сидела по правое плечо от государыни чуть поодаль и самое интересное записывала в заветный блокнотик.

В бально-пиршественном зале тем временем начались танцы под песни в исполнении кота Баюна, который за каждый заказ требовал то монету золотую, то бокал медовухи, а то и вовсе желание. И понеслась: петухами кукарекали, жеребцами гарцевали, зайцами прыгали. Ждан мутным взглядом обводил разгулявшихся гостей, криво улыбался и плакал Соловью в плечо за жизнь, за баб стерв и снова за жизнь царскую нелёгкую.

Вернувшийся в залу Бабай Кузьмич головой покачал, на царя-батюшку глянул, подошёл к Огневушке-Поскакушке. Та быстренько к коту поскакала, на ухо пошептала, и котяра объявил прощальный танец молодых. Свет приглушили, царицу позвали, свечи в руки взяли и пошли большим и малым кругами в разные стороны вокруг молодожёнов, что в сердцевине хороводов не танцевали, а скорей, покачивались в такт музыке. «Мы же-ела-ем ща-а-а-сьтья-а-а ва-ам!» – подпевали разухабистыми голосами гости, перекрикивая музыку и заглушая самого рок-кота.

Последний обряд завершили, фату с невесты сняли, Ждан накинул новоявленной жене на голову платок из тончайших кружев и повёл её в опочивальню. Веселье же продолжилось, покатилось дальше до утренней зорьки.