Смирнов Виктор – В системе не значится (страница 2)

Старшего звали Тюкин, Геннадий Палыч, — фамилию свою он произносил с особым нажимом на первый слог, будто это давало какие-то дополнительные полномочия, — и служил он в этом доме без малого одиннадцать лет, застав ещё те благословенные времена, когда консьержка по имени тётя Зина узнавала жильцов не по лучу сканера, а по походке, доносившийся ещё с лестничной клетки. С тех пор многое переменилось: тётю Зину заменил алгоритм, а Геннадий Палыч, лишённый прежней монополии на узнавание ближнего, компенсировал эту утрату удвоенной убеждённостью в том, что уж он-то, в отличие от электронного консьержа, знает, что такое настоящий порядок.

Младший, по фамилии Гвоздёв, был помоложе, служил всего третий год, но перенимал у старшего товарища профессиональные повадки с прилежанием отличника: ту же выправку, тот же прищур, ту же манеру держать руку у кобуры так, будто в кобуре покоился, самое малое, именной пистолет, а не электрошокер последней модели, выданный под роспись начальником охраны.

— Что это Вы тут безобразничаете? — прогнусавил Тюкин, глядя на скорчившегося от рези в глазах Антона тем взглядом, каким смотрят на бродячую собаку, забредшую в парадное приличного дома. — Не дело так себя вести. Район, между прочим, престижный.

Фраза «район престижный» была произнесена с той интонацией законного совладения, с какой иной раз говорят о фамильном поместье, — хотя сам Геннадий Палыч квартировал, по достоверным сведениям, в получасе езды на электричке от означенного престижного района, в доме куда более скромной архитектурной судьбы. Но в этом-то и состоит одна маленькая, но безотказная человеческая механика: стоит облечь человека форменной фуражкой и ручным сканером, наделить его правом решать, кто достоин пройти, а кто нет, — и он неминуемо, безо всякого злого умысла, начинает ощущать себя совладельцем той самой границы, которую охраняет, полновластным, хоть и невеликим божеством одного отдельно взятого парадного.

— Да живу я здесь! — прохрипел Антон, утирая слёзы рукавом дорогого, а теперь ещё и слегка подпорченного пиджака. — В тридцать четвёртой квартире, два года уже!

— Это мы сейчас проверим, — деловито произнёс Гвоздёв, направляя на Антона ручной идентификатор — увесистый прибор, отдалённо напоминающий одновременно и градусник, и электрошокер, и оттого внушающий двойное почтение. Аппарат тихо пискнул. — В системе жильцов не зарегистрирован, — констатировал охранник с той окончательной интонацией, с какой патологоанатом ставит последнюю точку в заключении. — Шёл бы ты, парень, по добру по здорову.

В этот самый момент дверь дома — та самая, только что столь категорически отказавшая Антону, — послушно распахнулась перед вышедшим изнутри солидным мужчиной в очках, который остановился на пороге с тем именно выражением любопытства без малейшей примеси сочувствия, с каким благополучные люди обыкновенно созерцают чужие неприятности из безопасного далека собственного благополучия.

— Послушайте, — взмолился Антон, хватаясь за эту внезапную возможность, как хватаются за соломинку, — вы ведь мой сосед! Скажите же им, что я живу здесь, на одном с вами этаже, в тридцать четвёртой!

Мужчина в очках задумчиво пожевал губами.

— Весьма может быть, — произнёс он с той обстоятельной уклончивостью, с какой поправляют не столько очки на переносице, сколько собственную готовность к соучастию.

— Вот видите! — обрадованно вскричал Антон и решительно шагнул к двери, всем своим существом полагая инцидент исчерпанным.

— Постойте, постойте, — преградил ему путь Гвоздёв, ухватив за локоть с силой, неожиданной при его комплекции. — Это ещё не подтверждение. Вы этого человека знаете? — обратился он уже к соседу, глядя на него с той прокурорской пристальностью, что мгновенно испаряет у собеседника всякую охоту к обстоятельности.

И вот здесь, читатель, если бы у нас было время и настроение для отступления философского толка, стоило бы заметить, что во взгляде очкастого соседа за одну краткую секунду промелькнула, кажется, вся многовековая история человеческого малодушия — от небезызвестного умывания рук до последнего клерка, готового не глядя завизировать любую бумагу, лишь бы поскорее вернуться к прерванному чаепитию.

— Да нет, — равнодушно, почти зевая, ответил мужчина, — я его, пожалуй, не знаю, — и скрылся за углом дома с проворством, удивительным для его комплекции и утреннего часа.

Антон, лишённый на мгновение дара речи, только и смог, что вскинуть руку вслед удаляющемуся предателю и открыть от изумления рот — жест, надо признать, столь же бесполезный, сколь и давешний пинок по двери.

— Ну вот всё и выяснилось, — удовлетворённо подытожил Тюкин. — Шли бы вы отсюда, молодой человек, покуда мы полицию не вызвали.

— Ладно, чёрт с вами, — пробурчал Антон, отступая и отряхивая пиджак с тем достоинством, какое ещё можно было наскрести после слезоточивого газа и публичного предательства. — Я ещё разберусь, что здесь за ерунда. Элитный дом, называется. За что я только деньги плачу.

Он решил не терять более времени: за кольцом можно заехать и после работы, а по дороге в офис — непременно позвонить в управляющую компанию и высказать всё, что он думает об их электронной системе безопасности, о Тюкине, о Гвоздёве а, разумеется, об этом малодушном типе в очках, которому Антон Сергеевич твёрдо пообещал себе при следующей встрече кое-что сказать — а может, и не только сказать.

Глава 3

На парковке между тем царило безмятежное спокойствие, ничем не омрачённое утренними неурядицами Антона Сергеевича. Машина стояла на своём привычном месте, лаково блестя на солнце, — предмет гордости, воплощение семи лет карьерных усилий, выраженное в четырёхстах с лишним лошадиных силах. Антон прищурился от яркого блика на капоте, приложил большой палец к сенсору на дверной ручке — жест, доведённый за три месяца владения до автоматизма, — и потянул на себя.

Машина отозвалась не тем, чего он ожидал. Габаритные огни требовательно замигали, будто саму её вдруг охватило нервное беспокойство.

— Отойдите от машины, — предупредил механический голос, лишённый какой бы то ни было интонации, но оттого не менее категоричный, — или сработает сигнализация.

— Слушай, — Антон, не веря собственным ушам, наклонился к дверной ручке, как наклоняются к капризному ребёнку, — я твой хозяин. Я тебя купил. Три месяца назад. В кредит, между прочим, взял, три года выплачивать.

— Кредитные обязательства не входят в перечень идентификационных признаков, — вежливо, но непреклонно уведомил голос.

— А что входит?

— Отпечаток пальца, зарегистрированный в системе на момент покупки.

— Так это же мой палец! — Антон в отчаянии продемонстрировал большой палец несуществующему собеседнику.

— Возможно, — не стал спорить голос с той обескураживающей вежливостью, что хуже всякого хамства, — но система не подтверждает соответствия. Отойдите от машины, или сработает сигнализация.

— Да это моя машина!

— Несоответствие с владельцем, рекомендуется отойти, — невозмутимо пояснил голос, и в этой фразе Антону почудилась вдруг какая-то дьявольская, необъяснимая логика, вывернутая наизнанку, — логика, при которой сама предъявленная им претензия на собственность становилась главной уликой против него самого: чем настойчивее он доказывал, что машина его, тем подозрительнее выглядела попытка ею завладеть.

Он всё же повторил попытку — не столько из веры в успех, сколько из чистого, оскорблённого упрямства, — и сигнализация отозвалась воем, пронзительным и настойчивым, будто оповещая не о мелкой неполадке, а как минимум о дерзком ограблении среди бела дня.

Прохожие — их было немного в этот утренний час, но вполне достаточно для формирования общественного мнения — начали останавливаться, оборачиваться, перешёптываться.

— Чужую машину вскрывает, — со знанием дела сообщила соседке пожилая дама с болонкой, ничуть не понижая голоса, поскольку искренне полагала, что обсуждаемый молодой человек либо глух, либо ему, преступнику, оно и по чину — слушать о себе всякие нелестные слова.

— Да как же чужую, — попытался возразить Антон, — я же…

— Ну да, ну да, — покивала дама с той интонацией, с какой соглашаются с сумасшедшим, лишь бы он поскорее отстал, — конечно, ваша. То-то она на вас так сигналит, аж заходится вся, бедная.

До Антона отчётливо донеслось слово «полиция», произнесённое кем-то вполголоса, но с той многозначительностью, с какой в приличном обществе произносят диагнозы.

— Час от часу не легче, — пробормотал Антон и, испытывая крайне непривычное для себя чувство — нечто среднее между стыдом и паникой, — поспешил отойти подальше от собственного автомобиля, будто тот вдруг превратился в бомбу замедленного действия. Сигнализация, лишившись потенциального злоумышленника в непосредственной близости, вскоре смилостивилась и умолкла — с той же необъяснимой, чисто механической невозмутимостью, с какой пятью минутами раньше её включила.

— Так, — произнёс он вслух, обращаясь то ли к себе самому, то ли к равнодушному утреннему воздуху, — нужно успокоиться и собраться с мыслями. Творится какая-то совершенная ерундистика. Но до работы всё-таки нужно добраться.

Глава 4

Он решил вызвать такси — благо технологии для того и существуют, чтобы избавлять преуспевающего человека от подобных мелких неурядиц, — и достал из кармана телефон. Экран послушно засветился, на нём высветилась надпись Fice ID, тонкая рамка обвела контур лица — и замерла. Не мигнула зелёным, как обычно, не впустила его в привычный, упорядоченный мир приложений и контактов, а так и осталась висеть, нерешительная, будто телефон, подобно давешней двери, задумался, стоит ли впускать своего владельца.