Смирнов Виктор – В системе не значится (страница 1)
Смирнов Виктор
В системе не значится
Глава
В СИСТЕМЕ НЕ ЗНАЧИТСЯ
повесть
Каждый гражданин рождается дважды: один раз — для родителей, второй раз — для системы. Второе рождение важнее первого, ибо первое можно проспать, а второе — никогда.
Спрашивай не «кто я», а «кто спрашивает». Первый вопрос тебе задаст любой турникет. Второй не задаст никто — кроме Никого.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава 1
Дверь захлопнулась с тем особым, вкрадчиво-хвастливым щелчком магнитного замка, каким умеют закрываться только двери в очень дорогих домах, — щелчком, в котором слышалось столько же механики, сколько и сословного самодовольства. Доводчик доработал свою минутную роль плавно, без единого рывка, будто дирижировал невидимым оркестром одного-единственного, зато безупречно вежливого звука. Антон Сергеевич этого не заметил. Он вообще последние две недели почти ничего не замечал вокруг себя, кроме собственного отражения в разнообразных полированных поверхностях города, — отражения, которое день ото дня нравилось ему всё больше.
Ему было тридцать лет, и жизнь его, если верить общему мнению знакомых, удалась настолько эталонно, что впору было вписывать её в методическое пособие для младших менеджеров: за неполных семь лет — от рядового специалиста до без пяти минут вице-президентского зятя; квартира в высотке, из окон которой открывался вид ровно на ту часть города, которую показывают в рекламе ипотеки; загородный дом с фигурными кустами, которые кто-то другой каждую субботу подстригал в форме идеальных геометрических тел; часы на запястье, дороже которых были, кажется, только часы управляющих банка, где Антон обслуживался. Список можно было продолжать, но, право же, не стоит утомлять читателя перечислением благ, которые сам их обладатель научился уже не замечать, — так близорукий человек, надев однажды идеальные линзы, вскоре перестаёт восхищаться тем, что видит очертания деревьев, и просто идёт себе дальше, глядя на мир как на нечто само собой разумеющееся.
Утро выдалось на редкость слаженным — солнечным, ясным, будто заказанным заранее у какой-то небесной службы доставки, специализирующейся на идеальных обстоятельствах для больших жизненных решений. Птицы старательно выводили трель, и трель эта, надо заметить, звучала настолько ровно и настолько одинаково на протяжении вот уже нескольких минут, что человек более наблюдательный, чем Антон Сергеевич в то утро, возможно, и задумался бы: полно, да птицы ли это вообще, или, может, какой-то усердный, но не слишком изобретательный уличный динамик, отвечающий за атмосферное озвучивание квартала? Но Антону было не до орнитологических изысканий. Голова его была занята вещами куда более существенными: сегодня вечером, в самом дорогом ресторане столицы, за столиком у окна, заказанным ещё три недели назад, он собирался опуститься на одно колено перед Алёной — Алёной Дмитриевной, единственной дочерью вице-президента компании, в которой Антон дослужился уже почти до самого верха управленческой пирамиды, — и произнести слова, которые, как ему представлялось, окончательно и бесповоротно скрепят его биографию печатью полного, законченного успеха.
Кольцо — четыре карата, огранка, о которой ювелир говорил с придыханием, как говорят о редких винах, — лежало, помнится, во внутреннем кармане пиджака. Антон Сергеевич сам, своими руками, положил его туда ещё накануне вечером, вернувшись слегка навеселе с посиделок, которые сам же полушутя и назвал «последним днём свободы»: коллеги, прознав про завтрашнее предложение, устроили ему нечто среднее между мальчишником и поминками по холостяцкой жизни, и провожали эту самую свободу с величественным разгулом. Пришли не только свои, из офиса, — набежала и пара институтских товарищей, которых Антон не видел месяцами, да сосед по старой, ещё съёмной квартире, обнаруженный кем-то в общих друзьях и приведённый почти насильно, «раз уж повод». Домой он вернулся поздно, встал утром с некоторым опозданием и туманом в голове, но настроения это ничуть не испортило — напротив, лёгкая мутноватость утра только подчёркивала контрастом ясность и полноту предстоящего вечера.
Быстрым шагом, почти вприпрыжку, он направился в сторону парковки, где под навесом, отражая солнце начищенным боком, дожидался его автомобиль класса Х, купленный три месяца назад с тем чувством, с каким приобретают не средство передвижения, а очередную, вполне заслуженную медаль. И вот тут, на полпути между подъездом и парковкой, Антон Сергеевич замер, будто налетел на невидимое препятствие, и стал охлопывать себя по карманам с тем особым лихорадочным проворством, с каким люди похлопывают себя обычно в аэропорту, вдруг усомнившись в наличии паспорта.
Кольца не было.
Он ясно, отчётливо помнил, как клал его во внутренний карман. Не могло же оно, в самом деле, провалиться сквозь подкладку, прощупал весь пиджак нет— подкладка, чай, не решето. Значит, оставил дома. Наверное, ещё утром, репетируя перед зеркалом торжественную речь — а он репетировал её дважды, для верности, — он дважды же доставал кольцо из кармана, чтобы показать самому себе, как будет выглядеть жест, и один раз, по рассеянности, забыл положить его обратно.
— Чёрт! — сказал Антон Сергеевич вслух, ни к кому, собственно, не обращаясь, и в этом коротком, ничем не примечательном слове было, как выяснится позже, куда больше пророческого смысла, чем можно было заподозрить погожим июльским утром человеку, чья жизнь ещё двадцать минут назад казалась ему совершенно, без единой помарки, удавшейся.
Он развернулся и побежал обратно к подъезду — благо потеря была невелика, вернуться и забрать кольцо не составляло труда, а десять лишних минут не могли всерьёз пошатнуть репутацию человека, который вот-вот станет зятем владельца компании.
Глава 2
Дверная ручка не поддалась. Антон Сергеевич списал это сначала на собственную рассеянность — бывает, дёрнешь не в ту сторону, — и потянул снова, на этот раз основательнее. Массивная, отделанная под старое дерево дверь даже не шелохнулась. Обычно сканер, вмонтированный в косяк неприметной серой полоской, узнавал жильцов мгновенно, ещё на подходе, — распахивал замок с той доброжелательной услужливостью, с какой метрдотель распахивает двери перед постоянным и щедрым посетителем. Сегодня косяк молчал.
Антон Сергеевич отступил на шаг, встал прямо напротив объектива, как встают на паспортный контроль, — расправил плечи, для верности пригладил взлохмаченные после бега волосы, — и снова шагнул вперёд. Дверь не отозвалась. Он дёрнул сильнее. Затем ещё сильнее. Тяжёлая створка отвечала на эти попытки с полнейшим, оскорбительным безразличием хорошо отлаженного механизма, у которого нет и не может быть личного мнения — а если бы и было, оно наверняка сводилось бы к вежливому «нет».
Антон нажал кнопку вызова.
— Добрый день, чем могу Вам помочь, — отозвался голос, до того ровный, до того безукоризненно вежливый, что хотелось немедленно нагрубить ему просто из принципа, чтобы хоть как-то нарушить эту невыносимую акустическую благовоспитанность.
— Здравствуйте, — сказал Антон, стараясь звучать спокойно. — Я из тридцать четвёртой квартиры, очень спешу, а дверь почему-то не открывается.
— Минуточку, — отозвался динамик, и по Антону снизу вверх медленно, деловито прополз тонкий красный луч сканера — так осматривают не человека, а, пожалуй, посылку сомнительного происхождения.
— В списке жильцов Вы не значитесь, — сообщил голос всё тем же ровным тоном, каким сообщают о временной задержке рейса. — Могу я ещё чем-то помочь?
Наступила пауза — та особая, звенящая пауза, что возникает в разговоре, когда один из собеседников только что услышал нечто настолько абсурдное, что мозг, вместо того чтобы немедленно возмутиться, сперва долю секунды тратит на банальную проверку слуха.
— Вы явно издеваетесь, — сказал наконец Антон, и голос его дрогнул от подступающего негодования. — Я живу в тридцать четвёртой квартире два года. Два года, вы понимаете?
— Прошу прощения, но Ваша личность в системе жильцов дома не идентифицируется.
— Что значит не идентифицируется?! — Антон в сердцах стукнул кулаком по кнопке вызова, будто рассчитывая таким образом перезагрузить не только домофон, но и весь окружающий его к этому моменту абсурд.
— Прошу вас успокоиться, — произнёс голос с той же вежливой невозмутимостью, — в противном случае мне придётся принять меры.
— Да принимайте какие хотите меры! — закипал Антон. — Живу я здесь, живу, буквально минуту назад вышел из этой самой двери! За кольцом вернулся!
И в истинном возмущении он со злости пнул дверь ногой — жест бесполезный, но психотерапевтически необходимый, — на что в ответ из решётки динамика с шипением вырвалось облако слезоточивого газа, а следом взвыла сирена, пронзительная и неотвязная, как совесть у человека, решившего наконец начать честную жизнь.
Из-за угла дома, привлечённые сиреной, показались двое охранников — и здесь, читатель, самое время присмотреться к ним повнимательнее, потому что весь наш обозримый мир, если вдуматься, во все эпохи держался именно на подобных людях: не самого высокого чина, но самой непоколебимой в этот чин веры.