Сладкая Арман – Алый рассвет будущего (страница 8)

И тогда я увидел ее. Алое пятно в полумраке. Она прижималась к стене, и шелк ее платья был порван на спине. Обнаженная кожа светилась мерзким матовым блеском в этом тусклом свете. Она была вся – воплощение того, против чего боролся мой разум. Хрупкость. Женственность. Добыча. И он, черт возьми, все это подстроил. Он ждал этого. Ждал, что я кинусь на нее, как животное. Или она ко мне. Или мы друг на друга. Злость, острая и ясная, пронзила ядовитый туман в мозге. Нет. Не дамся. Я не стану его зверем, его марионеткой, танцующей по первому зову химии. Я буду бороться, даже если мое тело предает меня с каждой секундой.

Я двинулся к ней, расталкивая обезумевших участников. Схватил ее за руку. Кость такая хрупкая под пальцами. Можно было сломать, даже не заметив. Она вскрикнула, пыталась вырваться. Инстинкт. Хороший. Но бесполезный. Я прижал ее к стене своим телом, заслонив от толпы. Газ был тут гуще. От ее шеи пахло теперь не только духами, но и страхом, и потом. Настоящим. Ее спина уперлась мне в грудь. Горячая. Мокрая от испарины. Шелк скользил под моей рукой, а под ним – живая, трепещущая плоть. И тогда я тронул ее. Не чтобы успокоить. Чтобы… почувствовать. Проверить. Рука сама легла на оголенный участок спины. Кожа оказалась на удивление нежной. Гладкой. И обжигающе горячей. Она была как раскаленный уголь, и я чувствовал, как этот жар прожигает меня до самого нутра, разжигая то, что я так старательно тушил.

Она вздрогнула. Не от страха. Иначе бы она вжалась в стену. Она выгнулась навстречу. Едва заметно. Ее тело отозвалось на прикосновение тихим, предательским вздохом. И мое тело ответило ему диким, постыдным напряжением. Меня будто ударило током. Жар хлынул в пах, заставив стиснуть зубы. Черт! Черт возьми! Так вот оно что. Он не просто так надел на нее эту тряпку. Он знал. Знал, что в этой вонючей темноте, под действием газа, я не выдержу. Захочу не убить. Захочу… обладать. Захочу почувствовать ее под собой, услышать ее хрип, почувствовать, как ее хрупкое тело ломается в моих руках, и это желание было настолько же отвратительно, насколько и непреодолимо.

Я засмеялся. Хрипло, зло. Ему это нравилось. Он где-то там смотрел и получал свое удовольствие. Я крикнул в пустоту, в его рожу, сжимая ее руку так, чтобы она почувствовала боль, чтобы помнила, кто я. Но другая моя рука… другая рука продолжала водить по ее коже. Понимая, запоминая каждую клеточку. И ей это нравилось. Ее дыхание сбилось. Она не отталкивала меня. Она замерла в этом противоречии между болью и зарождающимся удовольствием, между страхом и любопытством, и это было хуже любого сопротивления.

Я наклонился. Ее волосы пахли цветами и страхом. Губы были так близко. Я мог бы прикусить ее нижнюю губу, заставить вскрикнуть от боли и… чего-то еще. Я видел, как ее зрачки расширены. Не только от газа. От меня. И в этот миг я возненавидел ее. За эту слабость. За эту готовность поддаться. И возненавидел себя. За то, что хочу того же. За то, что мое тело, мой животный разум готовы предать все принципы ради минутной слабости, ради сомнительного удовольствия.

– Держись, – просипел я, упираясь лбом в ее висок, чтобы не сделать чего-то глупого. Чтобы не сорваться. – Не дай ему этого. Не дай ему увидеть, как ты ломаешься. Я говорил это ей. И себе.

Это была мантра. Стена, которую я пытался выстроить против газа, против ее тела, против своего же чёртова желания. Она кивнула. Еле слышно. И замерла. Я убрал руку с ее спины. Кожа под пальцами будто загорелась. Я отшатнулся, как от ожога. На моих пальцах остался ее запах, ее тепло, ее стыд, и я чувствовал, как это клеймо проникает под кожу, оставаясь со мной навсегда.

Газ начал слабеть. Сознание прояснялось, оставляя после себя стыд и злость. Горящую, как кислота. Я посмотрел на нее. Она стояла, не поднимая глаз, вся сжавшись. На ее плече краснели отпечатки моих пальцев. Как клеймо. Как доказательство моей слабости. Я развернулся и пошел вперед, не оглядываясь. Спина горела от ее взгляда. Я чувствовал его на себе. И чувствовал его взгляд. Кассиана. Он видел все. И он ликовал. Ее молчание было громче любого крика, и в нем я слышал и свой собственный позор, и его торжествующий смех.

Мы вышли из туннеля в какую-то новую залу. Воздух был чище. Остальные участники стояли, отряхиваясь, кто-то плакал. Я прошел мимо них, ища глазами воду. Мне нужно было смыть с руки ее запах. Ее прикосновение. Ее позорный жар. Мне нужно было смыть часть себя, ту часть, что поддалась, дрогнула, показала свою уязвимость.

Я нашел фонтанчик и сунул под струю голову, а потом руки. Холодная вода обожгла, принося долгожданное облегчение. Я дышал, как после долгого боя. Она вышла последней. Стояла в стороне, стараясь прикрыть разорванное платье. Алый шелк висел на ней клочьями, делая ее еще более уязвимой и… притягательной. Я сглотнул комок ярости. Даже сейчас, когда газ выветрился, ее вид заставлял кровь бежать быстрее, напоминая о том, что произошло, о том, что могло произойти.

Он все продумал. Он свел нас. Он заставил тронуть друг друга. Он посеял между нами эту искру. Теперь она тлела – грязная, опасная, постыдная. И я не знал, что страшнее – то, что она сейчас подойдет ко мне. Или то, что я сам захочу к ней подойти. Посмотрел на свои руки. Они все еще дрожали. Охота усложнилась. Появилась новая дичь. И я боялся, что это – я сам. Я боялся самого себя, того зверя, что он разбудил во мне, и того, какую цену мне придется заплатить, чтобы снова загнать его в клетку.

Глава 12 Кассиан

Операционный зал замер в почти религиозном молчании, нарушаемом лишь сдавленными вздохами и тихим щелканьем клавиш. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным потом возбуждения и страха – их страха и моего наслаждения. Я не дышал – я вкушал его.

На главном экране, в кристально четком качестве, они были запечатлены в самом сердце моего творения. Мой дикарь и моя дикарка. Прижатые друг к другу в липком полумраке туннеля. Его мощная, скульптурная спина, напряженные плечи, закрывавшие ее. Ее изящная шея, запрокинутая в немом крике, алый шелк, порванный, обнажающий кожу, которая на инфракрасной камере горела жарким, соблазнительным заревом.

Я облизал пересохшие губы, чувствуя, как кровь тяжело и настойчиво пульсирует в висках, в паху. Это было прекраснее любой симфонии. Я приказал увеличить изображение, сфокусировавшись на его руке. Его рука. Большая, грубая, покрытая шрамами и следами недавно смытой грязи. Она лежала на ее обнаженной спине. Я видел, как его пальцы впивались в ее кожу, оставляя красные, яростные следы. Я видел, как ее мышцы подрагивали под этим прикосновением – не от боли. Нет. От ответного, дикого, животного трепета.

– Мастерски, – прошептал я, не в силах оторвать взгляд. – Абсолютно мастерски.

Он боролся. Я видел это по напряжению его челюсти, по тому, как его другая рука сжимала ее запястье так, что кости должны были трещать. Он ненавидел себя за это. Ненавидел ее за то, что она заставляла его чувствовать. Эта внутренняя борьба была слаще любой легкой победы.

И она… о, моя прекрасная Клара. Ее биометрия была похожа на огненную бурю. Учащенный пульс, всплеск кортизола, адреналина… и выброс окситоцина. Предательский, сладкий выброс. Ее тело предавало ее, отвечая на грубость животной готовностью. Она выгибалась ему навстречу, ее бедра непроизвольно двигались, ища опоры, трения. Шелк скрипел по ее влажной коже, и я мог почти слышать этот звук – похожий на стон.

Я провел ладонью по собственному бедру, чувствуя под тонкой тканью костюма жесткое, требовательное напряжение. Мое воображение уже рисовало продолжение. Его зубы на ее шее. Ее ногти, впивающиеся в его спину. Глухой, хриплый стон, который вырвется из его глотки, когда он войдет в нее, прижав к этой липкой стене. Ее тихий, прерывистый вопль – смесь боли, стыда и невыносимого, запретного наслаждения.

Я хотел быть там. Не просто наблюдать. Чувствовать запах их смешавшегося пота, слышать хриплое дыхание, видеть, как ее глаза закатываются от ощущений, которые она не в силах контролировать.

– Сэр, показатели достигают пика, – доложил техник дрожащим голосом. – Нужно ли… ослабить концентрацию?

– Ни в коем случае! – я чуть не закричал, заставляя его вздрогнуть. – Пусть тонут. Пусть захлебнутся в этом. Я хочу видеть, как они падают на дно.

Но они не падали. Он заговорил с ней. Уткнулся лбом в ее висок. Его губы были в сантиметре от ее кожи. Я видел, как ее веки дрожат, как она слушает его хриплый шепот. Что он ей говорил? Какие грубые, солдатские слова он шептал ей, пока их тела предавали их? Он приказывал ей держаться? Умолять? Молить его о большем?

Ревность, внезапная и обжигающая, как удар кнута, пронзила меня. Это был мой момент. Мое творение. А он… он стал его частью. Его грязные руки касались того, что принадлежало мне по праву творца. Я впился ногтями в подлокотники кресла, пытаясь взять себя в руки. Контроль. Всегда контроль. Это тоже было частью шоу. Его борьба лишь подогревала аппетит.

И … он оторвался от нее. Резко, как от ожога. Связь прервалась. На экране они стояли, тяжело дыша, не глядя друг на друга, опустошенные и опозоренные. На ее спине краснели отпечатки его пальцев. Как татуировка.