Скотт Туроу – Законы отцов наших (страница 33)

Однако, положа руку на сердце, должна признать, что мне было непросто сходиться с людьми. По этой причине материнство, альянс матери и ребенка, стало для меня сладкой отдушиной. То ли мне кажется, то ли действительно женщины начинают лучше относиться друг к другу, достигнув этой стадии своей жизни, я точно сказать не берусь. Похоже, в родильной палате все мы узнаем какой-то важный секрет о доброте, который открывается нам только после того, как мы начинаем выкармливать грудью своих детей. Особенно близко я сдружилась с Мартой Штерн, дочерью Сэнди. Марта — моя коллега, но теперь она сидит дома с двумя малюсенькими дочками. Есть и еще пара подружек.

Однако путешествия в прошлое я совершаю только с Гвен, мы знакомы еще со школы. Она была жизнерадостной, сметливой, одной из тех громогласных, экспансивных хохотуний, которые всегда восхищали меня. У Гвен установились прекрасные отношения со всеми учащимися Ист-Кевани, представлявшими собой хоть что-то неординарное. Я невероятно гордилась дружбой с ней и годами старалась не замечать, что Гвен ни разу не пригласила меня к себе домой. В конце концов, через других ребят, живших с ней по соседству, я узнала, что ее мать страдала рассеянным склерозом и уже находилась в последней стадии болезни. Когда я начала самостоятельно водить машину, обычно это был «вэлиент» моего дяди, мне случалось несколько раз подвозить Гвен до ее дома, и я мельком видела миссис Райс через окно. Изможденное лицо, иссохшие кисти рук с синими, узловатыми венами; грязные, спутанные волосы. Она сидела в кресле, закутанная одеялом. Но больше всего миссис Райс поразила меня своим тоскливым, загнанным взглядом, от которого исходило предчувствие скорой смерти. Контраст с дочерью был ошеломительный. У меня до сих пор в памяти медленные шаги Гвен, когда она приближалась к своему дому, — девушки, по большей части не ходившей обычным шагом, а стремительно летевшей вперед. Я видела в ее походке отражение роковой необходимости принять тяжкий груз беды, находящейся в центре ее мира, беды, которую никто не может с ней разделить и которую она не в силах предотвратить.

И помню, как совершенно отчетливо представляла себе, что нас объединяет. В те годы я надеялась втайне, что никто не будет знать, что я — дочь Зоры Клонски, скандалистки и крикуньи, самого дорогого мне человека, которого понимала только я. Женщины, получившей в начале шестидесятых печальную известность безобразной выходкой на заседании городского совета, когда она ударила одного из членов совета, выступившего против фторирования воды.

— Дерьмо, — произнесла Гвен, когда мы уже заканчивали есть.

Раздается сигнал пейджера у нее на поясе, и, посмотрев на дисплей, она делает гримасу — больница. Гвен тут же исчезает в поисках телефона. Как всегда, за ленчем мы в основном болтали о наших детях. Мы с ней — самые поздние мамы из нашего класса, и обе — мамы-одиночки. Никки ходит в подготовительный класс или в детский сад, как мы его называем; Ави — во второй класс. Меня беспокоит то, что миссис Лагери, с ее кротким и ласковым нравом, разговаривающая со взрослыми в той же глупой манере, произнося слова нараспев, в какой она разговаривает с детьми, недостаточно строга с Никки. Видимо, она немного запоздала родиться, и, похоже, у нее не все дома. Никки умеет читать простые предложения, делать в уме сложение и вычитание. Гвен сказала, что особых причин для беспокойства нет, раз Никки и Вирджиния Лагери ладят между собой, и посоветовала мне не забивать голову пустяками.

В это время я слышу голоса, доносящиеся с другой стороны перегородки справа от меня. Двое мужчин. Внезапно до меня доходит, что они разговаривают о моем деле. Один только что отчетливо произнес:

— Мольто.

— Почему здесь что-то не так? — спрашивает первый.

— Говорю тебе, что-то здесь не так. Я о парне, который слишком часто проходил через металлодетектор.

— Он все делает правильно, — говорит первый.

— И вчера он все делал верно.

Голоса мне знакомы. Юристы, догадываюсь я. Без сомнения. По-моему, первый, которого мне часто приходилось слышать, вел одно дело до меня. Хороший специалист. Очень хороший. Вспышка положительного чувства — единственный результат поиска информации, когда я направляю запрос в свою память.

— Э-э… — говорит второй. — Температура в зале определяется коэффициентом умственного развития. Мольто! Господи, да ведь в восьмидесятые его чуть не лишили права выступать в суде. Ты работал здесь в те времена, когда окружным прокурором был Нико Гардия? Тогда Мольто сидел по правую руку от Господа Бога. Они учились в одном классе, и Мольто давал Нико списывать контрольные работы. А когда Нико занял кресло прокурора, Томми стал его заместителем. И вот они вдвоем просрали одно дело об убийстве. Начисто. И так обгадились, что несло на весь штат. Черт возьми, не припомню, что это было за дело…

Я слышу, как кто-то из собеседников барабанит пальцами по столу.

— Сабич.

— Кто?

— Слишком долго объяснять, да и нет необходимости. В общем, обнаружилось, что они состряпали доказательства. Сам понимаешь, этим борзописцам только дай шанс. Пресса подняла такой хай, что Нико пришлось срочно уходить в отставку. Дали под зад коленом. Тем более что он испортил отношения с мэром. А Мольто перевели в отдел выдачи адвокатских лицензий и дисциплинарных расследований. Ты знаешь, что это такое? Типичный отстойник. Они могут вести расследование четыре, шесть, восемь, десять месяцев. Два года. И ничего не происходит. Поэтому он до сих пор здесь, простой помощник прокурора. Дворняжка. Как ему заработать себе на достойную жизнь? Кто он такой? Зовут его «Никто», и имя ему «Никак». Все, что ему остается, — обналичивать зеленый чек. Это и есть Мольто. А теперь скажи мне: такого парня ты пошлешь в суд, чтобы выиграть дело? Да он же спит на ходу!.. Я пробил его по компьютеру. Он три года уже не выступал в суде. Сдавшийся, озлобленный, плюнувший на все человечек, мысли которого заняты одним — как бы ему дотянуть до пенсии.

— И к чему ты?

— Думаю, дело хотят развалить. Разве ты не слышал, что сказал сегодня коп? Окружной прокурор и его дружки хотят, чтобы все кончилось пшиком. Этого недоделка Мольто и прислали сюда только для того, чтобы он заблудился в поисках сортира.

— О Господи, Дубински! — говорит первый голос.

Стью Дубински! Судебный репортер «Трибюн», человек, который в результате утечки информации из прокуратуры узнал, что жертвой убийства должен был стать сенатор Эдгар, и написал сенсационную статью. Мне захотелось немедленно встать и уйти. Я не имею права слушать разговоры о моем деле, да еще от тех, кто мог сделать из нечаянного подслушивания мной жареный факт для репортажа. Однако поблизости нет свободных столиков, да и на тарелке Гвендолин еще лежит недоеденный палтус. Кроме того, она просто убьет меня, если я не посмотрю все ее новые сокровища. Ну что ж, стало быть, придется смотреть прямо перед собой, сохраняя на лице непроницаемое выражение.

Однако мои соседи должны разговаривать громко, чтобы слышать друг друга в шумной атмосфере ленча, и их голоса по-прежнему отчетливо слышны по нашу сторону перегородки.

— Господи, — повторяет первый, — развалить. Хорошо бы. Тебе никто никогда не говорил, что ты параноик?

— Постоянно говорят, — отвечает Стью. — Вот откуда мне известно, что они — участники сговора.

— Черт побери! Сходи и в очередной раз посмотри «Джей Эф Кей».

Незнакомец раскусил Стюарта. Противный репортеришка вечно шныряет по Дворцу правосудия и в своих репортажах дает понять, что истинные факты скрыты непроницаемой завесой заговора молчания.

— Как тебе салат? — интересуется друг Стью.

— Дерьмо, — отвечает Дубински. — Разве это настоящая жрачка? И зачем я только позволил тебе заказать ленч? Шпинат и родниковая вода! У меня такое ощущение, будто я — гребаный эльф.

— Ну уж на эльфа ты никак не похож, так что давай жуй.

Стью давно стал жертвой своего ненасытного аппетита. У него уже не животик, а настоящее брюхо, как у женщины на последнем месяце беременности, а лица почти не разглядеть из-за жирного подбородка. Должно быть, его компаньон — старый приятель, раз он так бесцеремонно намекает Стью на его вовсе не грациозную фигуру.

— Итак, что ты думаешь о сегодняшнем заседании? — спрашивает незнакомец. — Как тебе понравилась концовка насчет Эдгара?

— Шесть-ноль за артистизм. Ноль-ноль за содержание. Ты не наблюдаешь за этими уличными котами изо дня в день, как приходится делать мне. Стандартная мелодрама защиты. Выпускать зайцев из мешка в зале суда. Эдгар — это имя в мире местной политики, поэтому Хоби смекнул, что нужно поднять большую суматоху, спекулируя на любых инсинуациях, которые могут возникнуть в данной связи. Имей в виду, это дымовая завеса. Поверь мне. Уж я-то знаю, о чем говорю.

Немного поразмыслив, я пришла к выводу, что моя оценка ситуации отличается немногим. Искусство исполнения впечатляло, однако едва ли приходилось удивляться тому, что предполагаемый объект покушения мог в разговоре с представителем органов дознания высказать нечто такое, что бросило тень подозрения на Нила. Собеседник репортера все же продолжает сомневаться. Теория Хоби, утверждает он, не лишена убедительности.