Скотт Туроу – Законы отцов наших (страница 32)
— Вы и Айрес разговаривали в общих чертах о том, что́ Хардкор мог сообщить, если бы явился с повинной, и на какое снисхождение он мог бы рассчитывать, правильно?
— Да. Дело обстояло именно так, — отвечает Монтегю таким тоном, словно хочет напомнить Хоби, какова обычная практика в таких делах.
— И адвокат Айрес дал вам знать, что Хардкор изъявил готовность сотрудничать с властями? То есть дать показания, что убийство заказал его пробационный инспектор Нил Эдгар? Верно?
— Достаточно близко.
— И это в немалой степени заинтересовало вас, не так ли?
— Заинтересовало?
— Вы же знали, что убийство Джун Эдгар широко освещается в средствах массовой информации…
— Лично я не очень-то заглядываю в газеты.
В устах Лью Монтегю, прожженного циника, такое утверждение звучит вполне убедительно. Во всяком случае, ему я склонна поверить в этом более, чем кому-либо другому. Его лицо с грубыми, словно вытесанными на скорую руку, чертами абсолютно непроницаемо. Монтегю, похоже, не испытывает никакого энтузиазма. Ловить преступников необходимо потому, что это лучше, чем отпускать их. Сомневаюсь, что даже во сне к нему являются мысли о более совершенном мире.
— Это было важное дело? — предполагает Хоби.
— У нас все дела важные, советник.
— Ох, так уж и все, детектив? Вы ведь понимали, что прокуратура предложит Хардкору очень выгодную сделку, если тот даст показания на Нила Эдгара, не так ли? Сына видного политика? Все узнают об этом из газет. Парни из прокуратуры никак не возражали бы, верно?
Томми толкает Руди, чтобы тот заявил протест, однако Монтегю уже отвечает:
— Вы не так все представили, советник. Мольто одобрил договоренность по своей собственной инициативе. Думаю, что его начальству это не слишком понравилось. Кое-кто предпочел бы, чтобы все дело ушло в песок.
Мольто буквально обмяк в кресле. Стремясь посчитаться, Монтегю вышел за рамки дозволенного. Теперь всем нам ясно, почему Томми застрял в этом деле. Он сунулся туда, не спросив политиканов в прокуратуре, и теперь они предоставили ему отдуваться за все.
— Значит, Мольто хотел, чтобы его имя появилось в газетах? — спрашивает Хоби.
Руди вскакивает на ноги. Поднятая рука сигнализирует о намерении заявить очередной протест, однако Монтегю себе на уме.
— Он хотел сделать то, что требовал закон.
— Сделка была вам нужна, — говорит Хоби.
— Сделка была мне нужна, — соглашается Монтегю.
Хоби тоже не дурак и избегает вопроса о причинах такой откровенности Монтегю. Он понимает, что это добавит правдоподобия показаниям Хардкора. Кроме того, для ветеранов зала заседания мотивы Монтегю и так вполне очевидны. Падение сильных мира сего всегда приятно щекочет нервы полицейским, которые обычно видят себя в роли недооцененных вассалов, обеспечивающих покой и благополучие тех, кто сидит наверху.
— Ясно, — говорит Хоби. Добившись нужной ему уступки, он теперь, искрясь от возбуждения, расхаживает по залу. — Вы хотели заключить сделку с Хардкором, даже несмотря на то что расследование первоначально не давало вам никаких оснований думать, что Нил Эдгар причастен к преступлению.
— Я бы этого не сказал, — сухо отвечает Монтегю.
Хоби замирает на месте, стоя спиной к свидетелю. Весь поглощенный мыслью о достижении цели, которая кажется ему такой близкой, он не сразу переваривает слова Монтегю.
— Вы подозревали Нила Эдгара? То есть одиннадцатого сентября вы уже посматривали на него?
— То есть я думал о нем? Да, я бы сказал, что думал.
Весь хитроумный план Хоби, проработанный до мельчайших подробностей и направленный на то, чтобы показать, что до появления Хардкора ничто не изобличало Нила, дал сбой. Я уже давно уловила, куда он клонит — продемонстрировать, что все расследование велось неправильно. Чтобы подтвердить информацию Хардкора. Хоби хотел, чтобы прокуроры и копы, жаждавшие громкого дельца, которое принесло бы им славу, отнеслись к словам Хардкора менее скептически.
— Вы подозревали Нила Эдгара, — повторяет Хоби. — Почему? Потому что он болтал с сотрудником коммуникационной службы, когда тот пришел сообщить Нилу, что его мать мертва? Но ведь вас там не было, верно?
— Я слышал об этом.
— И именно из-за этого вы стали подозревать его?
— Частично.
Монтегю хладнокровен и уверен в себе. Он чуть выпрямился в кресле и выглядит собранным, в то время как Хоби осунулся и стал неуклюжим. Таттл потерял всю форму. Он перескакивает с темы на тему, ссорится с Монтегю и забывает о наводящих вопросах. Хоби похож на терьера, который цепляется за манжету брюк и которого каждый раз отбрасывают ударом ноги.
— А как же насчет другой части? — спрашивает Хоби. — Ведь вы не услышали ничего от Лавинии Кэмпбелл, не так ли? И от жителей близлежащих домов, которых опрашивали?
— Мы поговорили с его отцом.
— Его отцом! Сенатором? Так, значит, то, что отец рассказал вам, и сделало Нила подозреваемым?
— По существу, — говорит Монтегю, — да.
В зале суда происходит быстрое превращение. Как в театре, в то особое мгновение, когда актер после спектакля выходит на сцену, чтобы поклониться зрителям, и роль, которую он играл в течение нескольких часов, внезапно сбрасывается, как вторая кожа. Вот и с Хоби происходит нечто подобное.
Он склоняет голову набок, и его губы раздвигаются в загадочной, напряженной улыбке. Змеясь, как ящерица, улыбка мгновенно пробегает по его лицу. Очевидно, он получил тот ответ, который был ему нужен, и, добиваясь этого, ввел меня в заблуждение, как и Монтегю, как и всех прочих.
Хоби еще несколько секунд смотрит на свидетеля, затем переводит взгляд на меня и безмятежно произносит:
— Больше вопросов не имею.
Раз в месяц я встречаюсь со своей подругой Гвендолин Райс. Обычно мы завтракаем или обедаем вместе, без детей. Гвендолин — крупная жизнерадостная женщина с настойчивым, целеустремленным характером; из тех людей, которые с гордостью ощущают в себе большие жизненные силы. Она все делает чересчур: чересчур сильный аромат духов, чересчур много косметики, чересчур много драгоценностей. Сегодня на ней гаучос и шерстяной жилет южноамериканской вязки с массивными золотыми пуговицами в форме ящериц.
После того как восемь лет назад у нее родился сын Ави, Гвен, по профессии радиолог, перешла на облегченный четырехдневный график работы. Сегодня она отпросилась с работы до обеда, чтобы побегать по магазинам — ее любимое времяпрепровождение. Выскочив из такси, Гвен устремляется в ресторан. В обеих руках у нее сумки, набитые золотыми и серебряными коробками. Мы договорились встретиться в «Джилси», известном местечке неподалеку от Дворца правосудия. Из всех заведений в округе здесь кормят лучше всего. Когда-то в прошлом это место было известно под названием «Бар», чему немало способствует и интерьер столетней давности. Просторное, прекрасно отделанное помещение представляет собой деревянную коробку: стены, полы, потолки и столы из дубовых брусьев, тщательно отшлифованных и покрытых лаком. Это великолепие гармонично дополняют разнообразная фурнитура из полированной меди и огромные канделябры из литого чугуна, подвешенные к высокому потолку на массивных цепях. Одно из немногих реальных достоинств судейской жизни заключается в том, что я всегда могу найти здесь свободный столик. Как только Гвен подходит ко мне, нас быстро проводят мимо длинной очереди адвокатов, прокуроров и других судебных завсегдатаев, которые томятся перед красным бархатным канатом, и усаживают за один из квадратных столиков, стоящих двумя рядами в центре ресторана. Для создания некой имитации уединенности столы разделены изящными деревянными перегородками желтоватого цвета, на которых искусные мастера выжгли красивые изображения горных пейзажей в немецком стиле. Бесцеремонные официанты и деловые клиенты изъясняются громко, не обращая внимания на соседей. Поскольку никаких мягких, звукопоглощающих поверхностей здесь нет, то должно пройти некоторое время, пока адаптируешься к разноголосому шуму.
Гвен открывает каждую коробку. Я восхищаюсь всеми ее покупками, несмотря на то что мы с Гвен знаем: я ни за что на свете не стала бы носить большую часть этих экстравагантных нарядов, даже если бы они мне достались даром. Мы уже давно привыкли к расхождению во вкусах, и я дорожу и наслаждаюсь этим или, в зависимости от настроения, терплю с застенчивостью человека, который и в сорок семь лет все еще думает, что он учится быть другим. Мне никогда не удавалось сойтись с кем-либо из своих сверстников достаточно близко. Моя мать, вечно находившаяся в состоянии войны с домовладельцами и их управляющими, меняла квартиры как перчатки, и в результате каждую осень я начинала учебный год в новой школе. Став подростком, я пошла своим собственным извилистым путем, полным проб и ошибок, набивая шишки и синяки и навсегда оставив дружбу в прошлом. Естественно, есть коллеги и знакомые. Думаю, меня считают дружелюбной, чистосердечной, возможно, даже очаровательной. Я — желанный гость во многих местах. Должность судьи подобна маяку, потому что к ней стекаются приглашения на разные официальные и полуофициальные мероприятия: заседания коллегии адвокатов, политические обеды, встречи выпускников юридического факультета. И хотя я была единственным ребенком, ощущение покоя и уюта семейной жизни мне удалось испытать только благодаря кузену Эдди, старшему сыну моей тетушки Хен и дяди Мойше, которые всегда относились ко мне как к родной дочери. Я и сейчас постоянно разговариваю по телефону с Эдди или его женой Гретхен, а по праздникам мы с Никки всегда гостим у них, тем более что в компании пятерых отпрысков Эдди моей дочери скучать не приходится.