Скотт Смит – Простой план (страница 81)

— Совершенно верно, — подтвердил он. — Именно так это и называется: «меченые деньги».

«Коричневые, — думал я, продолжая разглядывать свои сапоги, — цвета овсянки». И, уже напрягая воображение, решил, что все-таки янтарные. Но мысль о деньгах все равно не давала покоя, просачиваясь, как вода сквозь трещины в камне, пробивая толщу моих бессмысленных рассуждений о цвете сапог. Итак, деньги оказались мечеными.

Фремонт протянул мне руку. Я заставил себя ответить ему таким же твердым рукопожатием, затем повторил этот ритуал прощания с Ренкинсом.

— То, что мы вам сообщили о серийных номерах, — сказал Ренкинс, — разумеется, должно остаться между нами. Иначе нам не удастся отловить тех, кто причастен к делу.

Фремонт, поддакивая коллеге, кивнул.

— Так что если вы станете откровенничать с прессой…

— Да, — перебил я, — понимаю.

— Если вы нам понадобитесь, мы сможем вас здесь разыскать? — спросил Ренкинс.

— Да, конечно. — Я махнул рукой в сторону магазина «Рэйклиз». — Я работаю вон там.

Агенты взглянули на магазин.

— Возможно, нам и не придется вас беспокоить, — произнес Ренкинс. — Все, кажется, уже предельно ясно.

— Да, — слабым голосом отозвался я. А в голове вертелось: «Сепия. Терракота. Кирпичный».

— Еще раз простите, что пришлось впутывать вас в это дело. Но такая трагедия… — И Ренкинс дружески сжал мое плечо, после чего оба они повернулись и, один за другим проследовав вверх по лестнице, скрылись за массивными дверями ратуши.

Ноги мои сами двинулись к обочине, спустились на проезжую часть улицы и пересекли ее. Моя машина стояла чуть поодаль — ноги вывели меня к ней и остановились у дверцы. Словно по волшебству, рука, выбравшись из кармана, сама открыла дверцу, и мое тело, перегнувшись в поясе, нырнуло на сиденье.

И только оказавшись в безопасной тиши собственного автомобиля, за плотно закрытой дверью, я позволил себе в полной мере осмыслить сказанное Фремонтом, впитать его слова, прочувствовать скрытую в них угрозу.

Деньги теряли свою ценность.

Моей первой реакцией, которая уже дала о себе знать во время разговора с Фремонтом и Ренкинсом возле ратуши, было глубокое отчаяние. Окровавленные тела Педерсона и Ненси, Сонни и Джекоба все разом вдруг ринулись на меня — четыре человеческие жизни, которые я оборвал собственными руками с одной лишь целью завладеть мешком денег — денег, которые на самом деле были лишь пачками цветной бумаги.

Сразу же вслед за отчаянием, как внезапный дождь из облака, нахлынула усталость. Это проявилась реакция моего тела на перегрузки последнего времени; кости мои словно размякли, и организм готов был к капитуляции. Я развалился на сиденье, голова упала на грудь. Почти три месяца я прожил в величайшем напряжении, словно узлом стягивавшим мои внутренности, и вот только что этот узел ослабили — вернее, разрубили одним ударом. Что ж, по крайней мере, пришло некоторое облегчение — теперь действительно все было кончено. Я мог прийти домой и сжечь деньги — единственную оставшуюся и самую убийственную улику, последнюю ниточку, связывавшую меня с серией злодейских убийств.

Пора уезжать.

Мысль об этом, пробившаяся сквозь отчаяние и усталость, была подобна сигналу тревоги, шедшему из глубин сознания, в которых еще живы были чувство опасности, решимость сражаться и которых еще не достигло известие о том, что битва окончена.

«Если Фремонт и Ренкинс выглянут сейчас из окна кабинета Карла, — донесся шепот из этих глубин, — они увидят тебя, до сих пор сидящего в машине, увидят, что ты совершенно выбит из колеи. Это может вызвать подозрение. Заводи мотор. Уезжай отсюда».

В этом настойчивом шепоте чувствовалась сила, сила убеждения. К этому голосу я внимательно прислушивался все эти три месяца и по привычке внял ему и сейчас. Рука моя потянулась к зажиганию.

Но что-то меня все-таки остановило.

На углу улицы, футах в пятидесяти позади себя, я увидел телефонную будку. Солнце ярко высвечивало ее плексигласовые бока.

«Уезжай, — настаивал внутренний голос. — Сейчас же».

Я огляделся.

Через перекресток, в сторону церкви, шла женщина с маленькой девочкой в коляске. Женщина что-то говорила, а малышка крутилась в коляске, заглядывая матери в лицо. Одеты они были ярко, обе в желтых куртках. Я узнал их — это были Кэрол и Люси Дрейк, дочь и внучка Алекса Фридмана, владельца химчистки. С Кэрол я учился в школе; будучи старше меня на три года, она ходила в тот же класс, что и Джекоб. Я проследил, как они с дочкой подошли к церкви Сэйнт-Джуд и скрылись за ее дверьми.

Внутренний голос все не унимался, теперь в нем уже звучали настойчивые нотки: «Уезжай немедленно».

Я не слушал. С моего места прекрасно просматривалось окно кабинета Карла, но солнце, отражаясь в его стеклах, слепило глаза. Разглядеть Фремонта и Ренкинса было невозможно.

Обернувшись, я вновь посмотрел на телефонную будку, потом в последний раз окинул взглядом улицу. Она была пустынна.

Я быстро выбрался из машины.

Сара ответила на третий звонок.

— Алло? — прозвучал в трубке ее голос.

Я молчал; пауза получилась долгой и тягостной. Сидя в машине, я думал, что стоит рассказать обо всем Саре, как мне сразу же станет легче, душившая меня тревога рассеется, и я смогу переложить часть своих забот на плечи жены. Мне хотелось после этого утешить ее, приговаривая, что все образуется, и слова эти, я знал, были бы утешением и самому себе. Но теперь, услышав ее голос, я понял, что не смогу сделать это по телефону: мне необходимо было видеть ее глаза, чувствовать ее присутствие.

— Привет, — наконец произнес я.

— Ты все еще в полиции? — удивилась Сара.

— Нет. Я на улице. Звоню из автомата.

— Значит, мы можем поговорить?

— Можем.

— Я все знаю из выпуска новостей.

В ее голосе слышалось радостное волнение и облегчение. Она думала, что все кончено, что отныне мы свободны. Мне тоже хотелось так думать.

— Да, — сказал я.

— Все кончено, так ведь? Теперь мы — единственные свидетели. — Сара торжествовала. Мне даже показалось, что она готова рассмеяться.

— Да, — снова произнес я.

— Возвращайся домой, Хэнк. Я хочу отметить это событие. Я уже все подготовила.

Голос ее срывался от радости. И от этого на душе у меня стало еще горше.

— Теперь мы миллионеры, — тараторила Сара. — Начиная с этой минуты.

— Сара…

— Я думаю, ты не будешь на меня в обиде, Хэнк, но я совершила одну маленькую глупость.

— Глупость?

— Я съездила в магазин и купила бутылку шампанского.

У меня словно что-то оборвалось внутри. Я стоял, закрыв глаза и прижав к щеке телефонную трубку, уже заранее зная, что она скажет; я словно видел, как приближается этот миг.

— Я воспользовалась нашими деньгами. Взяла одну стодолларовую банкноту.

Я не почувствовал ни удивления, ни страха или паники. Казалось, я с самого начала, с той самой минуты, как выпихнул из самолета рюкзак, знал, что этот момент рано или поздно наступит. И это было справедливым наказанием; я заслужил его. Я уперся лбом в стенку телефонной будки, ощутив приятную прохладу гладкого плексигласа.

— Хэнк? — раздался голос Сары. — Дорогой? Тебе что, плохо?

Я попытался что-то произнести, но в горле встал ком, и мне пришлось прокашляться. Я чувствовал себя полусонным, одурманенным, почти трупом.

— Зачем? — выдавил я из себя. Голос мой прозвучал еле слышно.

— Что зачем?

— Зачем ты взяла деньги?

Сара тут же начала защищаться.

— Мне просто показалось, что именно так следует начинать новую жизнь.

— Ты же обещала не трогать их.

— Но мне хотелось первой начать их тратить.

Я молчал, пытаясь осмыслить ситуацию и решить, как быть дальше.

— Где? — наконец спросил я.