Скотт Паразински – Выше неба. История астронавта, покорившего Эверест (страница 20)
При восхождениях на гору, на мультипитчах и подъемах на заснеженные вершины я оказывался в самых разных (в том числе очень сложных) ситуациях, но сейчас момент был настолько напряженным, что пришлось признаться в проблеме врачу экипажа, находящемуся на земле. Мой внутреннний спутник работает отлично. А мой внутренний сантехник? Не очень…
Глава 11
Космические задницы
Прочувствовав вкус своего первого космического полета, понимаю, что выиграл в лотерею целую дюжину идущих один за другим джек-потов. Как только мой внутренний сантехник снова начинает работать (спасибо земной гравитации), и больше нет ощущения, что 9 блюд французской кухни одно за одним маршируют по кругу внутри кишечника, до меня, наконец, доходит, что самая неизбывная детская мечта исполнилась. Часто смотрю в ночное небо и думаю: черт возьми, а я ведь действительно был там!
Перед первой миссией я обычно стеснялся выступать на публичных мероприятиях, хотя это фактически и есть основная работа астронавта между полетами. На детскую аудиторию всегда производили сильное впечатление мой синий летный костюм и разноцветные нашивки «настоящего астронавта», но я часто чувствовал себя обманщиком, словно подводил публику, признаваясь, что на самом деле еще не был ТАМ. Но теперь-то я астронавт на все сто, и могу выступать в качестве представителя NASA, гордо носящего «золотые крылышки».
Однако во мне горит желание вернуться в строй и как можно скорее все повторить. Случай подворачивается на обычной планерке в понедельник – наш начальник задает вопрос (или, может быть, лучше сказать, с мольбой просит): есть ли желающие выполнить длительный полет на российскую космическую станцию «Мир»? Среди летавших астронавтов добровольцев очень мало, потому что для этого требуется переехать в Россию, научиться говорить и читать по-русски, а также управлять абсолютно другими космическими аппаратами, да и вообще, жить в совершенно другой культурной среде.
Шаттлы летают 6–7 раз в год, и следующий случай попасть в космос может появиться лишь через пару лет, в зависимости от того, как часто будет выполняться ротация среди участников миссий. Поэтому возможности почти сразу же вернуться к тренировкам вкупе с приключениями за границей действительно заманчивы.
«Поезжай, Дуги», – говорит Хут, обычно улыбаясь. Он просто пожал мне руку – и работа моя, а для него одной заботой о «Мире» меньше.
В тот же день руководитель отделения внекорабельной деятельности Марк Ли[131] спрашивает, готов ли я через две недели провести несколько тренировок по обслуживанию космического телескопа Хаббла в гидробассейне невесомости? Он уже назначен в группу выхода для второй миссии к Хабблу, к которой, как он говорит, я уже приписан.
Выход в отрытый космос – одно из самых желанных для меня летных заданий. Откровение Марка поражает меня, как крепко слепленный ком сибирского снега, запущенный прямо в лицо: я только что отказался от величайшего задания в моей жизни, потому что мне не терпится вернуться в космос… Буду ли я терзаться этим вдали от дома и основного офиса астронавтов в долгосрочной перспективе? Почему я не мог быть чуть более терпеливым?!
Практически сразу начинаю интенсивный курс овладения русским в Военном институте иностранных языков DLI[132] в Монтерее, штат Калифорния. По 8 часов в день работаю с русскоязычным инструктором. Каждое слово произносится по-русски, а новые термины воспринимаются только в контексте; невозможно попросить перевести что-нибудь на английский или тайно заглянуть в словарь. Это психологически очень трудно и порой расстраивает, но у меня хорошая восприимчивость к языкам – наконец-то окупаются мое раннее знакомство с французским в Дакаре, плюс свободное владение ругательствами на разных языках. Более того, я провожу обеденные перерывы у кромки воды в заливе Монтерей – одном из самых красивых и вдохновляющих мест на планете – слушая магнитофонные записи на русском.
Спустя всего три недели тяжелейшей долбежки в Монтерее и стремительно растущих познаний русского в NASA, возвращаюсь в Хьюстон вместе с несколькими преподавателями из DLI. Они включили меня вместе с рядом других астронавтов и специалистов Центра управления полетами в импровизированную программу «глубокого погружения». Классы находятся за Космическим центром имени Джонсона. Окружающая атмосфера удручает, особенно по сравнению с пейзажами калифорнийского побережья.
Нам поручено просто забыть о том, что происходит в Управлении астронавтов в парах миль от дома, отключиться от электронной почты, прекратить встречи с сотрудниками и подготовку к полетам, и сосредоточиться на интенсивном обучении языку. Занятия с инструкторами, беседы по-русски с нашими сверстниками, компьютерные тренировки и письменные упражнения – благие намерения, но тот факт, что наша обычная жизнь проходит мимо настолько близко от нас, делает погружение менее эффективным. По крайней мере, у меня это начало вызывать энтузиазм по поводу переезда в Звездный городок в России.
Оказаться вдалеке от центра активности астронавтов, особенно в первые дни российско-американского партнерства, на многие месяцы оторваться от суеты проводимых экспедиций шаттлов, дружеских отношений, объявлений о назначении в экипаж, полетов на Т-38, подготовки к миссиям и остального движения, которое невозможно отделить от статуса астронавта… Я отправляюсь в изгнание, на «обратную сторону» космической программы, которая, насколько знаю, так же холодна и несчастна, как Сибирь Федора Достоевского.
Центр подготовки космонавтов (ЦПК) имени Гагарина в российском Звездном городке – гаснущая звезда бывшего Советского Союза, с путаницей невзрачных быстро стареющих зданий, расположенных в красивом березовом лесу в 25 милях к северо-востоку от Москвы. ЦПК назван в честь Юрия Алексеевича Гагарина, первого человека, совершившего полет в космос, а также полный виток вокруг планеты. В апреле 1961 года Гагарин облетел Землю на своем космическом корабле «Восток», и безопасно катапультировался из кабины непосредственно перед посадкой[133].
Первый этап космической гонки русские выиграли: американский астронавт Алан Шепард[134] поднялся на корабле «Меркурий» по суборбитальной траектории лишь в следующем месяце. Русские также сделали нас, первыми отправив женщину в космос: всего два года спустя примеру Гагарина последовала Валентина Терешкова на «Востоке-6». К сожалению, нам потребовалось 20 лет, чтобы догнать их: NASA не пускало женщин в космос до тех пор, пока Салли Райд не поднялась на шаттле в 1983 году.[135]
В восторге от того, что буду тренироваться в местах, где зародилась реальная космонавтика, вместе с Гейл собираю вещи. Мы летим в Москву на обещанный двухлетний срок, который должен кончиться 4-месячным полетом на борту станции «Мир», и переезжаем в трехэтажный жилой дом советской эпохи, называемый «Профилакторий» («профи» для краткости), который, как мы нервно шутим, «считается безопасным местом для жизни». Изначально его построили в начале 1970-х для размещения американских членов экипажа экспериментального полета «Аполлон» – «Союз» (ЭПАС), завершившегося в 1975 году стыковкой кораблей «Союз» и «Аполлон».
Хотя у нас нет и никогда не было прямых доказательств того, что наши беседы кто-то прослушивает, само происхождение этого места, восходящее к годам Холодной войны, и характер нового этапа российско-американского сотрудничества в космосе, называемый «Фазой 1», прощупывающий почву для совместного создания МКС («Фаза 2»), заставляет нас верить, что все вокруг пронизано подслушивающими и подсматривающими электронными «жучками».
В нашем распоряжении 2-комнатная квартира на первом этаже, в которой есть спальня и гостиная, а также доступ к общей кухне в коридоре. Телевизор транслирует несколько западных телепрограмм с русским дубляжем. Иногда прихожу домой, чтобы вместе с Гейл посмотреть телевизор: громкость вывернута на полную в попытках расслышать английский на заднем плане. Я не уверен, что ей нравится «Досье детектива Рокфорда»[136], но слышать что-то на родном языке приятно нам обоим.
Гейл устраивается медсестрой на неполный рабочий день в расположенную в Москве американскую клинику для экспатов, а в остальное время занята изучением русского языка и еженедельным шопингом в московском «Седьмом континенте» – супермаркете западного стиля, с доступом к приличным свежим и замороженным продуктам (большая часть которых импортируется из Западной Европы). На выходные она организует поездки подальше от ЦПК. Вокруг мало кто говорит по-английски, и хотя исторически правительства наших стран часто были в контрах, русские люди невероятно гостеприимны.