Скотт Коутон – В бассейн! (страница 27)

Впервые с тех пор, как она переехала к дедушке, он говорил с ней так, словно действительно на неё злился.

Вернувшись в комнату, Милли открыла ноутбук, зашла на «Ютуб» и ввела в поиске «Курт Падальщик». Она открыла «Маску смерти», свою любимую песню. В клипе была куча кадров с во́ронами, летучими мышами и кружащимися стервятниками. В центре стоял сам Курт Падальщик и гроулом исполнял зловещий текст. Его чёрные волосы были зачёсаны в ирокез, а на бледном лице ярко выделялась чёрная, идеально нанесённая подводка для глаз. Милли казалось, что Курт Падальщик – единственный человек во всём мире, кто её поймёт.

Хотя кого она обманывает? Никто её не поймёт.

– Пожалуйста, не вари меня заживо, – сказала Милли.

Нужно придумать, как сбежать. Ей вдруг отчаянно захотелось жить.

– Не варить? Да, понимаю. Судя по рассказам, это очень неприятный способ умереть. Люди, смотревшие на сварение в кипятке во времена Генриха Восьмого, говорили, что это так тошнотворно, что предпочли бы вместо этого увидеть, как преступнику отрубят голову. О! Точно, вот это мы ещё не обсуждали. Обезглавливание!

Он произнёс это слово очень радостным тоном.

– Способов отрубить голову, конечно, есть великое множество, и если лезвие достаточно острое, то всё проходит очень быстро и безболезненно. С другой стороны, если оно недостаточно острое… Несчастной Марии Стюарт, шотландской королеве, пришлось пережить три удара тупым топором палача, прежде чем её башка наконец-то отлетела. А вот гильотина – быстрый и чистый способ, и она не требует особых навыков от палача, так что во время Французской революции избавиться от всех этих богатых соплежуев оказалось очень просто. Выстроили их в очередь и провели через гильотину, словно на сборочном конвейере. Или, точнее, на разборочном конвейере!

Голос снова захихикал. Кем бы он ни был, издеваться над Милли ему явно нравилось.

– В Саудовской Аравии – туда же уехали твои родители, правильно? – это до сих пор основной способ смертной казни. Там рубят голову мечом, и я считаю, это очень стильно и драматично.

«Саудовская Аравия», – подумала Милли. Родители так далеко. Совсем никак не могут ей помочь. И сейчас, смотря в лицо смерти, она вдруг поняла, что любит их больше, чем когда-либо раньше. Да, они чудаковатые, принимают странные решения, совершают дурацкие ошибки, но они совершенно точно любят её. Она вспомнила дурацкие папины шутки, потом – как мама читала ей сказку за сказкой, когда она была совсем маленькой. Может быть, её родители были и не такие, как у других детей, но она любила их, и чувствовала, что они любят её и она в безопасности.

Милли очень хотела быть в безопасности.

– Милли, хотя бы спустись и поздоровайся! – крикнул дедушка.

Настал сочельник, и у дедушки в комнате весь день звучали рождественские песни. Сам дедушка ушёл на кухню готовить ветчину и украшать печенье; он пел «Серебряные колокольчики», «Белое Рождество» и другие ненавистные Милли песни, с трудом попадая в ноты.

По шуму на первом этаже Милли предположила, что её тётя, дядя и двоюродные братья уже приехали. Это её никак не порадовало. Собственно, её ничего не радовало.

Милли неохотно потащилась вниз. Они собрались вокруг старинного стеклянного блюда для пунша, который дедушка выкопал откуда-то из недр этого странного дома, полного самых разных вещей.

Они все были одеты в рождественские свитера – все, даже её надоедливые маленькие двоюродные братья. Тётя Шери надела какую-то мерзость с оленем, у которого в носу горела лампочка. На дяде Робе, бестолковом брате отца, был красный свитер с леденцами-тростями, а на Кэмероне и Хайдене – одинаковые свитера с эльфами. Всё выглядело так ужасно, что Милли казалось, что у неё сейчас кровь хлынет из глаз.

– Счастливого Рождества! – поприветствовала её тётя Шери, раскрывая объятия.

Милли не подошла к ней.

– Привет, – сказала она ледяным тоном.

– Собралась на похороны, Милли? – спросил дядя Роб, кивком показывая на её чёрно-фиолетовое убранство. Он задавал этот вопрос при каждой встрече, и, похоже, каждый раз ему казалось это смешным.

– Если бы, – ответила Милли.

Лучше уж быть там, где все искренне грустят, чем здесь, где все притворно веселятся. И она уж точно предпочла бы послушать органную похоронную музыку вместо очередного повторения «Чудесной зимней страны».

– Милли в этом году не празднует Рождество, – сказал дедушка. – Но, по крайней мере, согласилась почтить нас своим присутствием.

– Как ты можешь не праздновать Рождество? – спросил Хайден, смотря на Милли невинными голубыми глазами. – Рождество – это же потрясно!

Он чуть шепелявил, и это было заметно по тому, как он произнёс «Рождество» и «потрясно». Милли подумала, что кто-то, должно быть, даже считает это милым.

– А подарки – это вообще круто! – воскликнул Кэмерон, потрясая кулаками.

Оба мальчика были настолько перевозбуждены, словно родители влили в них по несколько кружек чёрного кофе. Милли даже стало интересно: она когда-нибудь тоже ждала праздника с таким же нетерпением или всегда знала, что всё это глупости?

– Наша культура и так уже слишком материалистическая, – сказала Милли. – Зачем тебе ещё больше вещей?

Её тётя, дядя и двоюродные братья встревоженно переглянулись. Хорошо. Должен же хоть кто-нибудь в семье сказать правду.

Шери натянула на лицо улыбку.

– Милли, может, хотя бы выпьешь стаканчик гоголь-моголя?

– Пить гоголь-моголь – всё равно что пить флегму, – сказала Милли. Нет, серьёзно, как настолько отвратительный напиток мог вообще стать традиционным на каком-либо празднике? Гоголь-моголь и фруктовый пирог – это скорее наказание, чем угощение.

– Что такое флегма? – спросил Хайден.

– Это такая гадкая липкая штука, которая скапливается в носу и горле, когда у тебя простуда, – объяснила тётя Шери.

Кэмерон поднял свой стакан.

– Ух ты! Гоголь-сопель! – воскликнул он, потом сделал картинно большой глоток, испачкав верхнюю губу.

Милли не могла этого вынести. Она хотела выбраться оттуда, и поскорее.

– Пойду прогуляюсь, – сказала она.

– А нам можно с тобой? – спросил Хайден.

– Нет, – ответила Милли. – Мне надо побыть одной.

– Не отходи слишком далеко, – сказал дедушка. – Ужин через час.

Когда Милли пошла к двери, дедушка крикнул ей вслед «Не забудь пальто», но она пропустила его слова мимо ушей.

На подъездных дорожках окрестных домов стояла куча машин – наверняка ко всем съехалась родня, чтобы отпраздновать Рождество. Все эти люди ведут себя одинаково, делают одно и то же. Подарки, гоголь-моголь, лицемерие. Милли другая, и она не будет в этом участвовать.

«Лицемерие», – снова подумала она, и это слово больно ранило её. Дилан сказал, что она лицемерка, потому что оценивает Брук по внешности. Но парней – даже таких клёвых парней, как Дилан, – легко обмануть с помощью внешности. Если обычная красивая блондинка обратит на них хоть какое-то внимание, они будут считать её святой и гением в одном флаконе. Ну нет, Милли – не лицемерка. Она говорит правду, и если кто-то не может вынести правду, это их проблемы.

Сделав круг по району, она довольно сильно замёрзла, но домой пока идти не собиралась.

В голову ей пришла идея. В дедушкиной мастерской стоял обогреватель, который он всегда оставлял включённым; там можно будет согреться и подождать, пока домашняя вечеринка не закончится. Дедушка слишком занят своим дурацким праздником, чтобы пойти в мастерскую. Идеальное место, чтобы спрятаться.

Дедушка держал ключ под цветочным горшком возле двери мастерской. Милли нашла его, открыла дверь и дёрнула за цепочку, которая зажигала лампочку, освещавшую маленькую комнатушку без окон. Закрыв за собой дверь, она огляделась.

Там стало ещё теснее, чем когда Милли сюда заходила в прошлый раз. Дедушка, похоже, постоянно бегает по дворовым распродажам, блошиным рынкам и свалкам. Возле рабочего стола стоял ржавый старинный велосипед с гигантским передним колесом и маленьким задним. Было там и немало старых механических игрушек: металлическая копилка с клоуном, который закидывал монеты себе в рот, «Джек-попрыгун», который испугал её, когда из коробочки выпрыгнул чёртик, хотя она отлично знала, что случится, когда она повернёт ручку… даже отвратительная улыбчивая обезьянка, которая стучала медными тарелками.

Зачем дедушке это всё, что он собирался с этим делать? «Наверное, отремонтировать, а потом ещё больше захламить дом», – подумала она.

Самая странная, пожалуй, вещь стояла в дальнем углу мастерской: механический медведь в галстуке-бабочке и цилиндре, со странной пустой ухмылкой. Судя по всему, когда-то он был бело-розовым, но за ним много лет никто не ухаживал, и он стал тёмно-серым. Медведь был большой – достаточно большой, чтобы внутри его туловища мог поместиться человек, словно в фантастических фильмах, где люди «водили» гигантских роботов. Его руки и ноги держались на шарнирах, так что, судя по всему, когда-то двигались. Наверное, это фигура из какого-то старого детского аттракциона, на которых очень любили ставить жутковатых аниматроников. Почему детям нравятся игрушки, от которых у взрослых начинаются кошмары?

Милли услышала голоса за дверью мастерской. Хайден и Кэмерон играли на заднем дворе. Она не догадалась запереть дверь изнутри. Что, если они попытаются войти?