Сириус Дрейк – Я до сих пор не бог. Книга #37 (страница 28)
— Страшный человек, — тихо сказала Катя.
— Да, — согласился Петр. — И мой отец.
Катя выпрямилась и посмотрела ему в глаза.
— Пап, я давно хотела сказать. Нам пора наладить торговые отношения с Сахалином.
Петр приподнял бровь.
— Мы оба были там, — продолжила Катя. — Мы оба видели, на что они способны. Их ресурсы, их технологии. Маголитовые разработки Натальи, военная мощь, портальная система. А главное, Миша не враг. Он никогда не был врагом.
— Да… Миша хороший человек… Но своеобразный, — произнес Петр.
— А мы разве нет? — парировала дочь.
Романов откинулся на спинку дивана и впервые за день усмехнулся. Не дежурно, а искренне.
— Ты напоминаешь мне деда. Он тоже умел в нужный момент задать правильный вопрос.
— Только я при этом лучше одеваюсь, — фыркнула Катя.
Петр поднялся с дивана и подошел к окну. Москва за стеклом жила обычной жизнью. Машины, прохожие, торговые лавки. Дым из труб, белые облачка пара над крышами. Где-то вдалеке шпили соборов ловили последние лучи зимнего солнца.
— Хорошо, — сказал он. — Подготовь предварительные предложения по торговому соглашению. Согласуй с Канцелярией.
— Уже, — Катя достала из-за спины свернутую папку. — Черновик.
Петр взял папку, взвесил в руке и покачал головой.
— Давно подготовила?
— Три дня назад.
— И ждала подходящего момента?
— Ты только что сказал, что я напоминаю тебе деда. Так вот, когда мы с Пашей и Настей были сутки с ними, дед сказал: «подготовь всё заранее, но подавай так, будто решение принял собеседник.»
— Ладно, — кивнул Петр, — Но… Хм… Как бы так сказать… Миша сейчас в КИИМе.
— Ты шутишь? — улыбнулась Катя.
Больница пахла лавандой и хлоркой. Странное сочетание, но именно по этому запаху каждый москвич безошибочно определял, что находится в стенах лучшего лечебного учреждения страны.
Имперский автомобиль с затемненными стеклами остановился у бокового входа. Петр вышел первым, за ним Катя и Анастасия. Охрана рассредоточилась, стараясь не привлекать внимания, хотя четверо здоровенных мужиков в одинаковых костюмах, делающих вид, что они тут случайно, привлекали его не меньше циркового слона на балетном спектакле.
Анастасия выглядела бледнее обычного. Она не любила больницы, и Петр это знал. Но приехала без единого слова протеста.
— Третий этаж, отдельное крыло, — сообщил Рафаил, провожая их к лифту.
Коридоры больницы были широкими и светлыми. На стенах висели картины с пейзажами, призванные успокаивать пациентов. Правда, одна из картин изображала бушующее море с тонущим кораблем, и Петр мысленно отметил, что кому-то стоит пересмотреть критерии «успокаивающего».
Они поднялись на третий этаж. У дверей отдельной палаты стоял единственный охранник, который вытянулся при виде Императора.
— Идите, — кивнул Петр дочерям. — Я вас догоню.
Катя и Анастасия скрылись за дверью. Петр повернулся и зашагал по коридору к кабинету главного лекаря.
Чехов ждал его. Михаил Павлович сидел за столом, заваленным медицинскими картами, и потирал переносицу. Бородка чуть длиннее, чем в их последнюю встречу, под глазами тени от недосыпа. На столе остывала чашка чая, к которой он явно не притрагивался уже давно. Из приоткрытого окна тянуло холодным вечерним воздухом, смешанным с запахом сырой коры от деревьев больничного парка.
— Присаживайтесь, ваше величество, — Чехов указал на кресло напротив.
— Михаил, — Петр сел. — Без церемоний. Как она?
Чехов снял очки, протер их краем халата и надел обратно. Жест, который Петр уже научился распознавать. Так лекарь тянул время, подбирая слова.
— Петр Петрович, я буду прям. Я ничего не могу сделать.
— Болезнь прогрессирует?
— Болезнь тут ни при чем, — Чехов откинулся на спинку стула. — Вернее, не совсем. Екатерина блокирует все мои заклинания. Каждое. Лекарскую силу, зелья, артефактные стимуляторы. Я пробовал всё, что знаю, и всё, что не знаю. Результат нулевой. Она просто не пускает.
Петр сцепил руки в замок.
— Она сильнее тебя?
— Вопрос не в силе, — покачал головой Чехов. — Когда пациент сам отторгает лечение на уровне энергетических каналов, никакой лекарь не в состоянии это преодолеть. Это как пытаться открыть дверь, которую человек держит изнутри. Можно выломать, но тогда ты уничтожишь и дверь, и того, кто за ней стоит.
За окном в парке кто-то рассмеялся. Неуместный, живой звук, который просочился в тишину кабинета.
— Что ты мне пытаешься сказать, Миша?
Чехов посмотрел ему прямо в глаза.
— Она не хочет дальше жить, Петр Петрович. Просто считает, что её время вышло.
Романов молчал. Стены кабинета были увешаны дипломами и благодарственными грамотами. На полке стоял макет человеческого тела с подсвеченными энергетическими каналами. Макет чуть покачивался от сквозняка, и казалось, что маленький человечек дышит.
— Она и так прожила значительно дольше, чем ей было отмерено, — продолжил Чехов, понизив голос. — У нее была неизлечимая болезнь. Вы это знали?
— Нет.
— Дегенерация магических каналов. Редчайшее заболевание, при котором каналы буквально рассыпаются. Это не лечится. Ни тогда, ни сейчас. Обычно человек с таким диагнозом живет пять, максимум десять лет после проявления симптомов. Мы с Сережей Есениным работали над зельем, но на сколько мне известно, он его не закончил.
— Но она жила намного дольше.
— Именно, — Чехов выдержал паузу. — Превращение в гусыню остановило прогрессирование. А артефактная игла давало ей энергии. В теле животного магические каналы находятся в спящем состоянии. Они не работают, но и не разрушаются. Это было не наказание, а скорее сохранение, Петр Петрович.
Царь почувствовал, как в горле встал ком. Отец знал. Всё это время знал, и молчал.
— Когда ее вернули в человеческое тело, каналы снова начали разрушаться, — закончил Чехов. — Процесс ускорился. Я могу замедлить его на неделю, может, на две. Но только если она позволит. А она не позволяет.
— Сколько?
Чехов стянул очки и положил на стол.
— Дни. Возможно, неделя. Не больше.
Петр поднялся. Кресло скрипнуло по паркету.
— Спасибо, Миша, — глухо произнес он.
— Петр Петрович, — окликнул его Чехов, когда тот уже взялся за ручку двери. — Поговорите с ней. Просто поговорите, как сын.
Романов кивнул и вышел.
Палата была просторной и тихой. Вечернее солнце мягко золотило белые стены, и в его лучах танцевали едва заметные пылинки. Пахло свежим бельем и чуть-чуть ромашковым отваром, который стоял на тумбочке в глиняной чашке с отколотой ручкой.
Екатерина лежала на высоких подушках. Худая, бледная, с белыми как снег волосами, рассыпанными по наволочке. Но глаза были ясными и живыми. Именно глаза Петр запомнил, когда впервые увидел мать в человеческом облике. Карие, с золотыми искрами, которые не тускнели, сколько бы лет ни прошло.
Катя сидела на стуле у кровати и держала бабушку за руку. Анастасия примостилась на подоконнике, поджав ноги и обхватив руками колени. Ее глаза были красными.
Когда Петр вошел, обе дочери встали.