Синтия Хэнд – Неземная (страница 51)

– Чернику?

– В городе ее продают по пятьдесят баксов за четыре литра. Я знаю одну полянку, где ее очень много. И езжу туда несколько раз за лето. Сезон только начался, но стоит такая жара, что ягоды уже должны созреть. Это легкие деньги.

– Поехали, – удивляясь самой себе, соглашаюсь я. – Я не против.

Он выскакивает на улицу и обходит капот, чтобы открыть мне дверь. А затем протягивает руку и помогает выбраться из машины.

– Спасибо, – бормочу я.

– Спокойной ночи, Морковка.

– Спокойной ночи, Такер.

Он прислоняется к пикапу и ждет, пока я зайду в дом. Включив свет на крыльце, я подхожу к окну в гостиной и провожаю взглядом старый грузовик, пока он не скрывается за деревьями. А потом бегу наверх, в спальню, и смотрю, как задние фонари скользят по извилистой дороге к трассе.

Я замираю перед большим зеркалом на двери шкафа. Девушка, которая смотрит на меня, сегодня плавала на лодке по бурной реке. Ее волосы цвета мандарина, высушенные на ветру, обрамляют лицо. Ее кожа слегка загорела, хотя это не так легко сделать обладателям ангельской крови. А завтра она отправится на склон какой-нибудь горы, где будет охотиться на чернику с настоящим ковбоем родео.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я девушку в зеркале.

Но она не отвечает. А лишь смотрит на меня сверкающими глазами, будто знает что-то, чего не знаю я.

Подруги обо мне не забыли. Анджела время от времени присылает письма на электронную почту, в которых рассказывает о Риме и добавляет какое-нибудь зашифрованное послание о том, что еще удивительного ей удалось узнать об ангелах. Например, когда она пишет: «На улице темно, но мне удалось включить свет». Это скорее всего означает, что она узнала много нового о Чернокрылых. Когда она пишет: «Здесь так жарко, что мне приходится все время переодеваться», то скорее всего говорит о том, что продолжает тренироваться изменять форму крыльев. Но больше она ничего не говорит. За это время она ни словечка не написала о таинственном итальянском любовнике, хотя сама кажется счастливой. Подозреваю, что она очень хорошо проводит каникулы.

Еще иногда звонит Венди, когда ей удается добраться до телефона-автомата. Ее голос звучит устало, но довольно, ей нравится работать с лошадьми, обучаясь у лучших специалистов. Она ни разу не упоминала Такера и не спрашивала, как мы с ним проводим время. Но думаю, она и так обо всем знает.

Когда я получаю сообщение от Кристиана, то понимаю, что уже давно о нем не вспоминала. А все потому, что все мои мысли заняты прогулками с Такером. Мне даже видения не приходили в последнее время. На этой неделе я позволила себе позабыть, что в моих венах течет ангельская кровь, побыть обычной девушкой и насладиться совершенно нормальным летом. И это так классно. Но сейчас меня гложет чувство вины, потому что мне следует сосредоточиться на своем предназначении.

Я читаю его сообщение: «Ты когда-нибудь бывала в месте, которое невозможно не полюбить, но при этом думая лишь о доме?»

Загадочно. И как обычно, когда дело касается Кристиана, я не знаю, что на это ответить.

Сначала я слышу, как шуршит гравий под колесами приближающейся машины, а затем открывается гаражная дверь. Мама вернулась. Я быстро обхожу дом, чтобы убедиться, что все прибрано, посуда вымыта, вся одежда спрятана в шкафы, а Джеффри валяется в своей комнате после того, как наелся до отвала. В доме Гарднеров все в порядке. Когда она переступает порог и закатывает огромный чемодан, я сижу за кухонным столом с двумя высокими стаканами чая со льдом.

– Добро пожаловать домой, – радостно говорю я.

Она ставит чемодан и протягивает мне руки. Я спрыгиваю со стула и, смутившись, шагаю в ее объятия. Мама так крепко стискивает меня, что я снова чувствую себя ребенком. В безопасности. Словно тут мне самое место. Как будто все стало непривычным после ее отъезда.

Она отстраняется и осматривает меня с головы до ног.

– Ты выглядишь старше, – говорит она. – Семнадцать лет тебе к лицу.

– Я чувствую себя старше. И почему-то сильнее.

– Понимаю. Но чем ближе исполнение твоего предназначения, тем сильнее ты становишься. Твои силы растут.

Между нами повисает неловкое молчание. Интересно, какие у меня силы?

– А еще я научилась летать, – неожиданно выпаливаю я.

За две недели, прошедшие с поездки на Инспирейшн-Пойнт, я не раз падала и заработала множество царапин, но наконец-то освоилась. И мне вдруг хочется поделиться этим с ней. Я поднимаю штанину и показываю царапину на голени от макушки сосны, над которой я пролетала слишком низко.

– Клара! – восклицает она и пытается изобразить восторг.

Но я вижу, как она расстроена тем, что ей не удалось поприсутствовать при этом. Словно я малыш, сделавший свои первые шаги, а она это пропустила.

– Мне проще, когда ты не смотришь, – объясняю я. – Меньше давления или чего-то в этом роде.

– Ну, я знала, что у тебя все получится.

– Мне очень понравился сарафан, который ты мне подарила, – пытаясь сменить тему, говорю я. – Давай отправимся куда-нибудь поужинать, и я надену его.

– Отличная идея.

Она выпускает меня из объятий, берет чемодан и тащит его по коридору к своей спальне. Я следую за ней.

– Как дела на работе? – спрашиваю я, когда она кладет чемодан на кровать, а затем открывает верхний ящик комода и начинает аккуратно перекладывать белье и носки.

При виде того, насколько она педантична, как все ее трусики аккуратно сложены и рассортированы по цветам, я качаю головой. В такие моменты мне не верится, что мы родственники.

– Все проблемы решила?

– Да. По крайней мере, их стало меньше. Я не зря съездила. – Она открывает следующий ящик. – Но мне очень жаль, что я пропустила твой день рождения.

– Все в порядке.

– Как ты его отметила?

Я почему-то опасаюсь рассказывать ей про Такера. О том, как прыгала с дерева и сколько времени провела с ним на этой неделе, путешествуя, собирая чернику, сплавляясь на лодке по бурной реке и разговаривая с незнакомкой по-корейски. Может, я боюсь, что она скажет то, с чем в глубине души я согласна – что Такер отвлекает меня от предназначения. А затем заставит вернуться к миссии «Спасение Кристиана». И тогда мне придется признаться, что хоть я и чувствую себя сильнее и наконец-то научилась летать, но все равно не могу оторвать тяжелый туристический рюкзак от земли. После чего она одарит меня тем самым взглядом и вновь заведет речь о легкости, силе и о том, что стоит мне постараться, и я многого добьюсь. А мне ужасно не хочется всего этого. Во всяком случае, пока. Но и промолчать я не могу.

– Венди одолжила мне пару туристических ботинок и своего брата, чтобы он отвез меня к дереву на реке Хобек, с которого все прыгают в воду, – выпаливаю я на одном дыхании.

Мама с подозрением смотрит на меня.

– Венди одолжила тебе своего брата?

– Такера. Он как-то помог нам вытащить машину, когда мы въехали в сугроб, помнишь?

– А, тот парень, что привез тебя домой с танцев, – задумчиво произносит она.

– Да, это он. Спасибо, что напомнила об этом.

На минуту в комнате воцаряется молчание.

– Я привезла тебе кое-что, – наконец говорит она. – Подарок.

Она расстегивает один из карманов чемодана и достает что-то темно-фиолетовое. Это тонкая куртка, великолепная вельветовая куртка того же оттенка, что и мамина африканская фиалка, которая растет на подоконнике в кухне. Этот цвет прекрасно подойдет к моим оранжевым волосам и голубым глазам. И безумно мне нравится.

– Я знаю, что у тебя уже есть парка, – говорит мама. – Но я подумала, что тебе не помешает что-нибудь полегче. Кроме того, в Вайоминге никто не скажет, что у тебя много курток.

– Спасибо. Она мне очень нравится.

Я протягиваю руку, чтобы взять ее. И как только мои пальцы касаются мягкой бархатистой ткани, я тут же оказываюсь в видении и бреду между деревьями.

Споткнувшись, я падаю и царапаю ладонь на правой руке. Последний раз у меня было видение несколько недель назад, на танцах, когда я увидела, как улетаю от огня, сжимая Кристиана в объятиях. А теперь я поднимаюсь к нему по склону, который не кажется мне таким уж знакомым. Но главное, что Кристиан все так же ждет меня, и как только я вижу его, то окликаю по имени. А когда он оборачивается, я бегу к нему со всех ног. Я понимаю, что соскучилась по нему, вот только не могу разобрать, чувствую ли я это сейчас или в будущем. Рядом с ним я ощущаю себя цельной. Он всегда смотрит на меня так, будто нуждается во мне. Во мне и ни в ком другом.

Я беру его за руку. Скорбь никуда не делась, но смешалась с другими чувствами: восторгом, страхом, решимостью и старой доброй похотью. Но все же сильнее всех горе. Ощущение, будто я потеряла нечто самое важное в мире и при этом скоро обрету нечто подобное вновь. Я наклоняю голову и смотрю туда, где соединены наши руки. У Кристиана такая тонкая рука, как у хирурга. Ногти аккуратно подстрижены, кожа гладкая и очень теплая на ощупь. Он поглаживает большим пальцем мои костяшки, заставляя меня дрожать. И тут я кое-что понимаю.

На мне фиолетовая куртка.

Я прихожу в себя и вижу, что мама сидит рядом со мной на кровати, обнимая меня за плечи. Она сочувственно улыбается, но в ее глазах застыла тревога.

– Прости, – выдыхаю я.

– Не извиняйся, глупышка, – говорит она. – Я знаю, каково это.

Иногда я забываю, что и у мамы было свое предназначение. Вот только если это произошло примерно в моем возрасте, то случилось лет сто назад. Примерно (я быстро подсчитываю в уме) между тысяча девятьсот седьмым и четырнадцатым годами. Когда дамы носили длинные белые платья и корсеты, мужчины надевали цилиндры и отращивали большие топорщившиеся усы, по улицам ездили запряженные лошадьми экипажи, а Лео ДиКаприо пытался выиграть билет на «Титаник». Я пытаюсь представить себе, как мама падала в обморок от сильных видений, а по ночам долго не могла уснуть, пытаясь собрать все кусочки воедино и понять, что же ей предстояло сделать.