Синекдоха – Табакошка (страница 5)

Она росла в этом болоте, и болото засасывало её медленно, но верно. В школе она училась кое-как, потому что не видела смысла. Зачем стараться, если всё равно не возьмут на хорошую работу? Её одноклассники-кошколюди думали так же. Они прогуливали уроки, курили за школой, играли в карты на переменах. Учителя махнули на них рукой. «Этим всё равно не поможешь», – говорили они в учительской. И они были правы. Не поможешь.

Имоко, в отличие от Янико, училась хорошо. Она была умной и сообразительной, и она понимала, что чтобы «жить за счёт других», нужно иметь хотя бы диплом или навыки. Она впитывала уроки матери, но применяла их по-своему. Она не надеялась на лотерею или на случайное богатство – она строила планы. Она выберет богатого мужа, но не какого-нибудь якудза из их района, а настоящего бизнесмена, который не будет спрашивать про её уши. Для этого ей нужно выглядеть как «нормальная». И она старалась. Она носила парик, прятала хвост, ходила на дополнительные занятия. Она была идеальной ученицей, идеальной дочерью, идеальной притворщицей.

Янико смотрела на сестру и чувствовала смесь зависти и отвращения. Ей хотелось крикнуть ей: «Ты такая же, как мы! Ты никогда не станешь другой! Посмотри на себя – ты скрываешь своё настоящее лицо, ты боишься, что тебя увидят! Ты ничем не лучше нас!» Но она молчала. Она знала, что Имоко её не услышит. Имоко была слишком занята своей игрой, чтобы заметить, что играет в неё одна.

И так они жили – мать, ленивая и капризная, отец, добрый и слепой, Имоко, ловкая и фальшивая, и Янико, угрюмая и потерянная. Они были семьёй кошколюдей из Адати, и их жизнь была такой же серой и безнадёжной, как бетонные стены их дома. Единственное, что их отличало, – это то, как они пытались выжить. Мать – через паразитизм. Имоко – через притворство. Отец – через работу и любовь. А Янико – через ничегонеделание и сигареты.

Прошли годы. Янико окончила школу, но не пошла в университет – зачем, если всё равно никто не возьмёт? Она устроилась в конбини на окраине, где её уши и хвост никого не удивляли. Она сняла эту убогую квартиру в данчи, потому что другого выбора не было – арендодатели-люди не сдавали кошколюдям жильё в нормальных районах, а здесь, в Адати, все было по-своему. Она начала курить, как мать, пить дешёвое сакэ, как тётя Мицуко, и смотреть в стену, как делали все кошколюди, которые потеряли надежду.

Иногда, когда она сидела одна в своей комнате, к ней приходили воспоминания. Она вспоминала, как мать лежала на диване и говорила: «Работа – это для дураков». Она вспоминала, как тётя Мицуко раскладывала карты и гадала на будущее, которое никогда не наступало. Она вспоминала, как дядя Кэнта рассказывал о своих проигрышах в патинко, как будто это были героические подвиги. И она вспоминала отца, который сидел в углу с книгой, и его глаза, полные любви и печали.

Отец пытался вытащить их из болота. Он учил Янико читать, он рассказывал ей о Кюсю, о духах, о том, что мир полон чудес, которые можно найти только через знания и труд. «Ты можешь быть кем угодно, Янико, – говорил он, гладя её по голове. – Ты – кошколюдка, но это не проклятие. Это просто особенность. Главное – верить в себя». Но она не верила. Она видела, как мир обращается с ними, она видела, как её мать и соседи живут, и она не могла поверить, что всё может быть иначе.

Янико продолжала курить, пить и смотреть в стену. Иногда она думала о том, чтобы что-то изменить, но у неё не было сил. Её засосало. Болото держало её крепко, как трясина, и чем больше она пыталась вырваться, тем глубже увязала.

Однажды, после очередной смены в конбини, она сидела на полу и курила, глядя на трещины в стене. В одной из них был зажат обрывок газеты, и она машинально вытащила его. На пожелтевшей бумаге был напечатан заголовок: «Эпоха Сёва: апартеид для кошколюдей отменён в Токио». Дата – 1974 год. Янико усмехнулась, развернула газету и увидела фотографию кошколюдей, которые выходят на улицы Гинзы впервые за десятилетия. Они были одеты в потрёпанную одежду, их хвосты были поджаты, а лица выражали смесь страха и надежды. Одна женщина, молодая и красивая, стояла в центре кадра, и её уши были гордо подняты, как знамя. «Это был прорыв, – говорилось в подписи. – Но борьба продолжается».

Янико долго смотрела на эту фотографию. Она не знала, что случилось с той женщиной. Может быть, она вышла замуж за богатого человека. Может быть, она стала актрисой. Или, может быть, она тоже оказалась в болоте, как и все остальные. Янико не знала, да и не хотела знать. Она просто закурила новую сигарету, выпустила дым в потолок и закрыла глаза.

– Борьба продолжается, – прошептала она. – Только у нас уже нет сил.

Она отбросила газету в сторону и легла на пол, слушая, как шуршат тараканы в стенах. Где-то вдалеке кричали пьяные соседи, хлопала дверь, и кто-то смеялся – нервно, надрывно, как всегда смеются кошколюди, когда теряют надежду. Янико лежала и думала о том, что, возможно, она никогда не была свободной. И никогда не будет. Она была кошколюдкой из Адати, и это определяло её жизнь, как болото определяет судьбу того, кто в него попал.

Она заснула на полу, рядом с окурками и пустыми банками, и ей приснился сон. Она стояла на улицах Гинзы 1974 года, среди толпы кошколюдей, которые впервые ступили на запретную землю. Рядом с ней была та молодая женщина с фотографии, с гордо поднятыми ушами. Она улыбалась Янико и протягивала ей руку. «Идём, – говорила она. – Мы победили». Янико хотела взять её за руку, но не могла пошевелиться. Её ноги вросли в асфальт, и она смотрела, как женщина уходит вдаль, растворяясь в толпе. А Янико осталась стоять на месте, одна, среди пустых улиц и закрытых магазинов.

Она проснулась с мокрыми щеками. На улице уже светало, и в вентиляционной решётке снова шуршали тараканы. Янико села, протёрла глаза и взяла сигарету. Она зажгла её, вдохнула и выпустила дым, глядя в серое утро. Болото никуда не делось. Оно было здесь, вокруг неё, внутри неё. Но она знала, что у неё есть только один выбор – продолжать дышать. И она дышала. Дымом, пылью, запахом формальдегида из леса за окном. Она дышала, как дышали все кошколюди до неё. И это было всё, что у неё осталось.

Глава 5

Лесная школа

Переезд в более благополучный район стал для семьи Сато событием, которое отец помнил как триумф, а мать – как очередную свою прихоть, удовлетворённую мужем. Новый дом находился в пригороде Тотиги, там, где воздух был чуть чище, а соседи – почти все обычные люди. Домик был маленьким, с крошечным садиком, но он стоял в районе, где не было вечных сирен и пьяных драк по ночам.

Отец сиял. Он работал сверхурочно, брал дополнительные проекты, а когда его повысили до старшего клерка, он решился на ипотеку. Он считал, что это изменит всё: новые перспективы, лучшие школы для дочерей, свежий воздух. Мать же восприняла это как должное.

– Ну наконец-то, – сказала она, входя в пустую гостиную. – Здесь хотя бы не пахнет твоими бумагами из всех щелей. И потом, разве я не заслужила нормальную жизнь, а, Сато-кун? – она игриво стукнула его хвостом, и он засмеялся.

Янико и Имоко стояли в коридоре, держа по картонной коробке, и смотрели на свои новые комнаты. Имоко сразу же убежала выбирать себе самую лучшую, с окном на южную сторону, оставив Янико комнату поменьше, с видом на стену соседнего дома. Янико не возражала. Она не привыкла к лучшему.

Учёба в новой школе не задалась с самого начала. Отец был уверен, что добрый разговор с директором решит всё.

– Они – хорошие девочки, – говорил он, поправляя галстук перед зеркалом в прихожей. Он готовился к встрече с директором, человеком с безупречной репутацией, как будто шёл на важнейшее собеседование в жизни. – Мы работаем, платим налоги. Мы – нормальная семья.

Но когда он вернулся, лицо его было бледным и осунувшимся.

– Он сказал, что есть проблемы с документами, – отрывисто бросил он.

– Враньё, – мать даже не повернулась к нему. Она лежала на диване с журналом в руках. – Это всегда враньё. Нас просто не хотят видеть. Мы для них – грязь под ногтями.

Янико смотрела на отца. Она видела, как в его глазах угасает надежда, как он сжимает кулаки, но не может найти слов для возражения. Спустя неделю он признался:

– Он требовал взятку. Сумму, которой нам не собрать. Сказал, что это «благотворительный взнос на ремонт». Но это было не про ремонт. Это был входной билет.

Мать не была удивлена. Она только вяло улыбнулась, будто кто-то подтвердил теорию, которую она знала всю жизнь.

– Ты удивлён, что эта страна держится на подкупах? Не удивляйся. Они нас не хотят. Ты сам виноват. Надо было идти сразу к директору, а не прятаться за спинами чиновников.

Так они оказались в «лесной школе» – официально это называлось «Окружная муниципальная школа с углублённым изучением ремесленных дисциплин», но все знали её как «лесную». Потому что туда отправляли всех, на кого махнули рукой: кошколюдей, детей из неблагополучных семей, неуспевающих, тех, кто не мог или не хотел платить. Лесная школа стояла на выезде из города, окружённая серыми бетонными коробками и высокими деревьями, которые, казалось, вырастали прямо из трещин в асфальте.

В первый день Янико вошла в класс и увидела пятьдесят пар глаз. Учеников было слишком много, парты стояли почти вплотную друг к другу, а воздух в классе был густым и спёртым. Учитель, пожилой мужчина с потухшим взглядом и засаленным галстуком, даже не стал знакомиться с новыми учениками. Он просто проверил список, ткнул пальцем в сторону свободной парты и сказал: