Симона Вилар – Ведьма и тьма (страница 77)

– Как ты себе это представляешь? Разве у меня достаточно воинов, чтобы гранитные стены Корсуня взять?

Да, Корсунь-Херсонес был отменно укреплен. Зря Калокир волновался. И Святослав был не тем воеводой, который решается бросить измученное воинство на такую твердыню. Хотя про свое обещание не воевать с империей князь больше не упоминал. Когда же Калокир опять напомнил о предсказании Малфриды, князь только пожал плечами.

– Где те пороги? Где Куря? И уж поверь, братко, меня куда больше волнует то, что по сухопутью мы не сможем выйти с Белобережья, потому что за озерами и болотами путь нам преграждает орда Гапон, которую водит еще более опасный Куркутэ. Он хоть и стар, но все еще крови русов алчет. С Курей, думаю, я смог бы столковаться, а вот Куркутэ… Пока его орда стоит на выходе с Белобережного мыса, посуху нам пути отсюда нет. Так что будем приводить в порядок ладьи.

Это было разумно. Белобережье от устья Днепра отделял только лиман, на судах можно было беспрепятственно войти в него… когда суда будут готовы. И когда хан Куря покинет пороги – Святослав все же надеялся на это. Не век же ему там торчать. А пока… Пока придется оставаться здесь.

Нужда заставила их задержаться надолго. Осень люди князя провели довольно спокойно и сытно – провианта хватало, порыбачить было где, да и зверье водилось, не говоря уже о стаях перелетных птиц, которые, направляясь на юг, заполонили все озера и заводи на Белобережье. Но с наступлением зимних холодов радости от сидения на полуострове у русов поубавилось.

Белобережье продувалось всеми ветрами, жилищ тут никаких не было, осинники и низкорослые хвойные заросли не спасали от сырого пронизывающего холода. А холод был жестокий. Мороз ударил такой, что лиман промерз до дна, ладьи вросли в толстый лед, можно было пешком перебраться на противоположный берег… если б не печенеги хана Куркутэ. Они носились по берегу, и если несколько воев решались пройтись по льду, разили их стрелами, а тех храбрецов, что умудрялись добраться до берега, арканили и уводили в неволю.

А потом начался голод. Хлеб, выданный базилевсом, к концу зимы был полностью съеден, дичь исчезла. Те счастливцы, кто смог вывезти своих лошадей, торговали кониной, забывая, что конь – воинский побратим и священное животное. Причем за мерзлую конскую голову брали со своих же по полгривны. Но золото и драгоценности мало ценились теперь, когда люди ложились и вставали с одной мыслью – о еде. Порой шелковые ткани и серебряные кубки просто бросали на побережье и их заносил песком безостановочно дующий ветер. Голодные, измученные вынужденным бездельем, люди становились все озлобленнее, часто между воинами разных отрядов вспыхивали стычки и драки, а то и настоящие побоища, которые едва удавалось остановить гридням князя. Воинское побратимство Святослава, выдержавшее походы, бои, горечь утрат и поражения, закончилось там, где воцарились безделье и безнадежность. Все ждали весну, хотя не знали, что она с собой принесет. Должно быть, просто хотелось немного отогреться…

Костер из плавника совсем прогорел. Калокир сидел в потемках, гадая, не лечь ли спать… Самым трудным было поутру заставить себя подняться и как-то жить дальше. Он давно уже не мылся и не брился, его кудрявые волосы отросли, борода свалялась колтуном. Одно время, когда его поставили над отрядом, он старался приводить себя в порядок, потом и это стало лень. А еще он постоянно следил за людьми воеводы Волка. Они одни по-прежнему оставались в силе, жили обособленно за отдаленными заводями, ходили на охоту или… Калокиру не хотелось об этом думать, но порой ему казалось, что пропадающие время от времени вои-охотники сами становились их добычей. Теперь на исчезновения людей не обращали внимания: пропал человек – значит, освободилось его место у котла с жидкой юшкой, которой питались вечно голодные воины. Но Калокир приходил в ужас от мысли, что люди Волка стали есть человечину. Однажды он попытался поговорить об этом с князем, но Святослав только разозлился:

– Отряд Волка нынче самый действенный в дружине. Они и печенегов отгоняют, и удачно охотятся, когда иные пустыми возвращаются, а то и отбивают у степняков лошадей нам на пропитание. Я уже не говорю о том, что хитрому Волку удалось заставить служить нам нескольких людей из орды хана Куркутэ.

Калокира новые дружинники-печенеги в отряде странного воеводы пугали. Неизвестно, как вышло, что они вдруг подрядились служить Волку, но иногда, поглядывая за ними, он замечал, что они почти не отличались от остальных «волчат»: та же застывшая поза во время сбора отряда, тот же белесый отсвет в глазах. И так же, как остальные люди Волка, невесть где прячутся, когда изредка выпадает погожий солнечный день. Словно в пески дюн на побережье зарываются. По крайней мере, когда пару раз Калокир в солнечный день наведывался в их лагерь за болотами в сосняке, там было пусто. Может, охотились или стерегли перешеек от набегов копченых? Но и другие дозорные нигде не видели «волчат». Они появлялись, когда уже вечерело или стояли ненастные темные дни. Всего воев в отряде Волка было немного – и сорока мечей не наберется, однако все были в силе, подтянутые, молчаливые и необщительные, готовые постоять за себя, если их задевали озлобленные люди князя. К самому Святославу Волк и его дружинники относились предельно почтительно. А князь будто и не замечал, какие у них округлые щеки, словно и не голодали никогда, не видел, как светятся во мраке их глаза, какие они все бледные – даже примкнувшие к ним печенеги, – а губы у всех алые, словно кармином подмазанные. Что бы это значило?

Калокира всегда брала оторопь, когда он думал о них. Раньше все это не бросалось в глаза: «волчата» всегда жили отдельно, с остальными дружинниками не общались, сторонились воинского братства, но всегда были хороши в бою, за что их и ценили. Однако теперь Калокир все чаще вспоминал, в какую ярость пришла чародейка Малфрида, узнав, что Волк на службе у князя. И он пытался припомнить, что она о них говорила… Но так и не вспомнил. Ничего вроде особенного, но все равно чего-то опасалась. А теперь и он опасался…

Калокир плотнее запахнулся в шкуру косули. Самого зверя подстрелил еще осенью, полакомились тогда свежим варевом, а шкура осталась ему. Вот теперь и согревался под ней: на промозглом ветру, когда даже стегач под кольчугой от вечной сырости промерзал, была единственным спасением. Он и укрывался ею ночью, словно прячась от собственных мыслей и затаенного ужаса. И сейчас вздрогнул, когда кто-то опустил руку ему на плечо.

Оказалось, один из воев его отряда.

– Тебя князь кличет, ромей. Чего дергаешься? Или примарилось худое?

Как не примариться, когда в глубине души понимаешь, что в войске русов затесались нелюди? Но поди докажи, что они нечисть, когда все только и ждут их возвращения с очередной охоты. Жрать-то всем хочется, а люди Волка никогда с пустыми руками не возвращаются. Причем сами у котлов никогда не садятся, говоря, что уже успели перекусить. А чем? Или… кем?

Святослав ждал патрикия в колышущемся от ветра шатре, сооруженном из снятой с судов парусины. Значит, хотел побеседовать в стороне от чужих глаз, ибо обычно Святослав укрытием себя не баловал, даже ложился спать среди своих воев, тесно прижавшись к ним, чтобы теплее было. У входа в шатер стоял с копьем Тадыба, нес службу, кутаясь в полость из пегой лошадиной шкуры – коня давно съели, а стоять на ветру в одном доспехе не в радость.

– Давно тебя князь ждет, – сказал Калокиру Тадыба.

Этот увалень сейчас выглядел сутулым, щеки ввалились, круглое лицо в свете горевшего неподалеку костра казалось землистым, как после тяжелого недуга. Тадыба и впрямь долго хворал, да и ныне не совсем оправился, – проходя мимо воина, Калокир слышал его надрывный кашель.

Святослав сидел на песке под сводом шатра, скрестив ноги, как печенег. Рядом горел факел, стояли несколько сундуков, где хранились остатки вывезенного из Болгарии добра.

– Садись, побратим, – сказал он вошедшему в палатку ромею. – Говорить будем.

Калокир опустился на один из сундуков – чего зря на промерзшей земле сидеть? За эту зиму он потерял весь свой лоск, однако ни разу не захворал, потому что не пренебрегал заботой о себе. А вот Святослав покашливал в кулак, глаза были красные – от простуды, от усталости, от недосыпания?

– Пора нынче такая, что у нас на Руси скоро Масленицу объявят, – начал князь, и в его голосе скользнуло что-то похожее на боль – небось был бы не прочь полакомиться блинами в масленичные дни да поводить коло вокруг горящего чучела Морены. – После Масленицы всегда теплеет, – угрюмо продолжал он, – вот и здесь тоже должно со дня на день наладиться с погодой. Да и волна стихнет. Что скажешь, если дам тебе ладью и ты сходишь в Херсонес-Корсунь? Ты ведь тамошнему градоначальнику не чужой, примет он тебя. Ну а ты расскажешь ему, что тут у нас да как. Может, правитель Корсуня пришлет силу, чтобы отогнать печенегов…

– О чем ты, княже? На помощь ромеев не надейся.

– Но ведь Цимисхий теперь мне не враг. Замирились мы с ним, и базилевс даже рассчитывает, что мои вои гвардию его пополнят, как при Олеге и Игоре бывало.