Симона Вилар – Ведьма и тьма (страница 76)
Калокир помнил преосвященного Феофила. Он приезжал в Преславу к князю как посланец прежнего императора Никифора Фоки. Теперь же находился на службе у Иоанна Цимисхия. Надо же, бывшего настоятеля не прогнали, как обычно бывает при смене власти, а даже возвысили до епископского сана. Может, и Калокиру следовало искать милости императора, пока тот добр? Но… Уж кого-кого, а Калокира, подстрекателя мятежа и перебежчика, Цимисхий не помилует. Так что для него теперь один путь – следовать за войском князя. Но разве он не решил свою участь, когда вернулся в Доростол к Святославу? Ведь он побратим самого князя! А Святослав своих не бросает. Вот ведь везут его, лечат, не выдали ромеям. Ну а потом… Как знать, может, и Малфриду удастся разыскать.
При воспоминании о чародейке у Калокира на душе вдруг стало светло. Но вместе с мыслями о Малфриде пришла и мысль о Свенельде. Спросил о нем.
Находившиеся в ладье русы приуныли при упоминании о воеводе.
– Поссорились они с князем, ромей. Кажется, чего уж тут браниться? Но вот… поспорили. Свенельд настаивал, чтобы князь ехал на Русь конными переходами, а не плыл на ладьях. Так и молвил: «Обойди, князь, пороги на конях, ибо стоят у порогов печенеги». Но князь отказался. Ответил, что у него столько добра взято в Болгарии и так много раненых, что путь с ними по суше будет слишком долгим и трудным. А от набега печенежского и в степях не укроешься, если те налетят. Вот из-за этого и разругались. Свенельд настаивал, а потом взял свою рать, своих раненых и часть добычи, переправился через Дунай – и поминай, как звали. Ну а князь… сам видишь. Скоро к устью Дуная прибудем, а там море, вот и поплывем, как Велес путевой направит, как Стрибог в паруса подует.
Калокир уже не слушал. Вспомнилось, как Малфрида упреждала, что Святославу опасен не Цимисхий, а хан Куря. Она ведь уже тогда предрекла, что с Цимисхием князь договорится, а вот печенежский предводитель…
Если верить императору, печенеги поджидали русов на днепровских порогах. Но не всей же ордой они там стоят, наверняка кочуют понемногу, иначе скот не прокормить. И с кем прежде столкнется опасный и обиженный из-за неудач в Болгарии хан – с возвращающимся степями Свенельдом или со Святославом? Понятно, что на ладьях войску возвращаться удобнее – и люди отдохнут, сил наберутся, и к бою больше будут готовы, чем если после утомительного перехода налетят на них из-за кургана копченые. Но ведь и Малфрида попусту предупреждать не станет.
– Мне бы с князем поговорить, – приподнялся Калокир.
Ответили, что князь на первой ладье плывет, торопится скорее покинуть пределы, где повсюду в береговых заводях стоят во множестве суда ромейские, а их конники рыщут по берегам, следя за отступлением русов. Чем скорее выберутся в море, тем меньше будет опасений, что вдруг император спохватится и прикажет спалить флотилию язычников греческим огнем. Поэтому задерживаться ради беседы с Калокиром князь не станет. Может, позже, когда пойдут они по широкой морской воде, ромею удастся встретиться с князем.
Калокир опять откинулся на доски. Вокруг лежали раненые. Одни уже поправлялись, другие тихо стонали или безмолвно отдавали душу богам, и их тела опускали в воды реки. Да, много ослабевших и недужных, да еще и тюки с добром. Ранее Святослав до добычи был не жаден, чаще все раздавал воям, себе лишь малую толику оставлял. Но теперь он возвращался после небывалого поражения, и эта добыча – единственное, чем он мог оправдать в Киеве неудачный поход.
Неподалеку от ладьи, на которой находился Калокир, двигался длинный, украшенный оскаленной мордой какого-то зверя корабль воеводы Волка. Тюков с добром на нем было много, а гребцов – только «волчата» странного воеводы. Его люди, поговаривали, почти не пострадали в битве при Доростоле: все сильны, неутомимы, но нелюдимы, как и всегда. Правда, и дурное о них сказывали: мол, никто из раненых, которых люди Волка взяли на свою ладью, не выживает, все гибнут.
Калокир вспомнил, как не любила этого воеводу чародейка. Похоже, и простые вои не жалуют их, сторонятся. Ибо было в Волке и его людях нечто жуткое, отталкивающее.
Поздней ночью в лунном мерцании Калокир видел их на черной ладье, какая держалась чуть позади. Люди Волка не почивали, как гребцы на других судах, а сидели, собравшись вокруг своего воеводы. Со стороны казалось, что они просто беседуют, но, присмотревшись, можно было различить, что «волчата» замерли неподвижно, их фигуры словно окаменели. Что там происходит? Волк и его вои даже в жару носили накидки из волчьих шкур с клыкастыми остроухими головами хищников, отчего складывалось впечатление, будто «волчата» и не люди вовсе.
Калокир приподнялся, когда их ладья прошла рядом, обгоняя в плавнях его судно. Почудилось, что Волк перехватил взгляд ромея и теперь пристально смотрит на него. В лунном свете под волчьей личиной вспыхнули белесым светом глаза странного воеводы. А потом луну скрыло облако, все погрузилось во мрак, и в этой темноте послышался протяжный одинокий вой, подхваченный остальными «волчатами».
Жуть! Русы говорили Калокиру, что воины этого отряда по языческому обычаю считают волков своими покровителями и восславляют их воем. Но сейчас патрикий едва удержался, чтобы не осенить себя знаком креста. И так вдруг страшно сделалось!
Вновь показалась луна, осветив черную ладью Волка, и патрикий увидел застывшие силуэты воинов-волков, неподвижные, как изваяния. Только глаза мерцали, как свечи, из-под остроухих масок-личин. Или это луна сбивает его с толку?
«Скорее бы они убрались подальше, – подумал Калокир. – Раньше ведь никогда подолгу при войске не оставались. А останутся – надо приглядеть за ними».
Глава 17
Пламя костра металось на ветру, тепла от него почти не было, но при свете огня не так одиноко сидеть в темной промозглой ночи. Где-то неподалеку ревело море, волны обрушивались на плоский песчаный берег, а дувший с моря ветер пробирал до костей. Надвинув на голову меховой колпак, патрикий Калокир плотнее кутался в наброшенную на плечи лохматую шкуру, но все равно не мог согреться. До чего же холодно! Зима уже на исходе, а признаков весны на продуваемых всеми ветрами голых землях Белобережья[113] нет как нет.
Калокир вспоминал, как случилось, что они пристали здесь. Все началось после того, как их суда вышли в море из устья Дуная. Невесть что пришло в голову князю, но он приказал не идти привычным для русских корабелов путем вдоль берегов, а отвел суда в открытое море. Варяжко даже предположил, что Святослав хочет напасть на Херсонес Таврический, чтобы хоть так отомстить Иоанну Цимисхию за поражение. Калокир пришел в ярость. Князь не может так поступить, заявил он. Святослав дал слово базилевсу, что не станет нападать на владения ромеев, в том числе и на принадлежавший империи Херсонес. А у самого душа заныла – Херсонес был его родиной, там осталась его родня, и если русы предадут город разграблению и огню… О нет, тогда его пути с князем-побратимом навсегда разойдутся!
Но кто станет слушать его? Выздоравливавшие и отходившие от бедствий под Доростолом русские воины были не прочь поправить дела за счет богатого Херсонеса. Тогда и в Киев будет не стыдно возвращаться. Метания патрикия их не волновали, и Калокиру оставалось надеяться, что это всего лишь пустые домыслы людей Варяжко, а планы князя еще никому не ведомы. Но переговорить с ним все же следовало.
Однако ничего не вышло. Море вдруг заштормило, началась такая болтанка, что шедшие караваном суда разбросало по водной хляби и приближаться друг к другу стало опасно. А потом и вовсе невозможно, ибо налетел настоящий ураган. В конце лета такие ветры случаются редко, но, видимо, после долгой удушающей жары и затишья коварный Стрибог русов решил разгуляться. Сильный северный ветер налетал шквалами, и разразилась такая буря, какую не единожды ходивший на судах Калокир даже припомнить не мог. Половину команды смыло в море, сорвало и тщательно упакованные тюки с добром болгарским. Хорошо, что сама ладья не дала течь и они смогли-таки пристать к длинному плоскому берегу Белобережья.
Варяжко хвалил своих корабелов за то, что умело вывели ладью как раз туда, где еще по выходе из Доростола наметил собрать свою флотилию Святослав. И постепенно разбросанные бурей суда стали сходиться у берегов Белобережья. Но что это были за суда! Покидая Дунай, они все же выглядели флотилией, с добротными парусами, крепким такелажем, полные гребцов и поклажи. Теперь же… теперь они выглядели жалкими. И это не говоря о том, что почти половины судов русы так и не дождались. Зато возликовали, когда появился корабль, на изорванном парусе которого еще можно было разглядеть зигзаг-молнию – стрелу Перуна. То была ладья самого Святослава, он прибыл к берегу одним из последних. На встречавших его русов едва глянул, но все же поднял руку в приветственном жесте. А потом сразу велел разводить костры и созвал уцелевших воевод на совет.
Калокир, которому были отданы под руку русские кмети, тоже там присутствовал. И поддержал решение князя оставаться на Белобережье, пока не приведут корабли в порядок, не передохнут и не разберутся, что к чему. Калокир понял, что Святослав надеется на подкрепление с Руси, которое должно вскоре прибыть, и это тревожило патрикия. А что, если с этим подкреплением князь все же решится поправить свои дела за счет разграбления Херсонеса? Но когда при личной встрече он решился спросить об этом побратима, Святослав ответил: