Симона Вилар – В тот день… (страница 53)
С такими мыслями тиун и вернулся в сени. Можно и тут переночевать, благо, что постояльцы от Добрыни отсутствуют. Творим стал устраиваться на одной из покрытых овчинами лежанок. Скинул свою пышную шапку, обнажив лысеющий затылок, накрылся вышитым корзно. А там под шум дождика и подремывать начал.
А вот в истобке все еще не спали. Лежали по местам, вздыхали порой, ворочались.
– Ну не связывать же нам Колояровича, – глухо пробормотал со своего места Лещ.
Стриженая Будька все крутилась с бока на бок, ворочалась на разостланной на полу меховой полости. Днем чернавка пыталась стянуть волосы лентой – хоть и не сильно прикрывала она ее позор, но все же… А сейчас, когда скинула ленту, волосы то и дело наползали на глаза. Сзади их совсем коротко обкромсали, впереди длиннее, и все лезут на лицо.
Будька старалась думать о чем-нибудь хорошем. Так чем не радость, что госпожа Мирина назначила ее к себе горничной вместо отравительницы Загорки. И Будька готова была ей верно служить, ждала, когда та покличет. Однако этим вечером купчиха задержалась с Творимом и лишь раздраженно сказала, что сама управится. А уж завтра… О, скорей бы наступило это завтра! И Будька, как и другие, стала прислушиваться к звукам наверху. Из горницы Вышебора слышались какой-то грохот, бормотание, пьяный смех. Никак не угомонится Вышебор. И от этого так страшно! А еще страшно, что Моисей с ним. Будька всегда побаивалась этого мрачного хазарина. И почему Мирина не выгнала его сразу? Ах да, они не имели права менять слуг, пока идет дознание. Как же надоело это дознание! Озар вроде и не злой, но все знают, что тот, на кого он укажет, пойдет на казнь. Вот Моисея и казнили бы – кто о нем заплачет? Однако же исхитрился хазарин, пошел в услужение к полоумному Вышебору. Нехорошо так холопке о ком-то из хозяев думать, но все же… И Будька тихонько заплакала.
Неожиданно к девушке подсел Бивой.
– Ну не надо, милая. Неужели тебе так страшно? А я на что? Я ведь рядом, я здесь…
Будька опешила, смотрела на богатыря, а потом подвинулась. Лучше уж с ним, чем сверху за ней спустится хазарин. А Бивоя он убоится, Бивой сможет ее оградить.
Со своего места Лещ наблюдал, как его сын устраивается возле опозоренной Будьки. Ишь, нашел, кого себе выбрать. Ну да ладно, позабавится, а там отец ему более подходящую девку подберет в невесты. Главное, чтобы сын не начудил из-за Будьки, если что случится.
А то, что может произойти неладное, понимали все. Любуша заскулила на своей лежанке под лестницей, а там вдруг кинулась к иконе. В истобке было уже темно, только у лика Иисуса Христа горел огонек в лампадке. И Любуша стала шепотом молить христианского Бога, чтобы заступился, а там и подвывать слезно начала.
– Да угомонись! – шикнул на нее Лещ. – И так тошно.
Но Любуша не унималась:
– Я одна, я совсем одна. Кто за меня вступится, кроме Господа? А он добрый, говорят. Он всех слышит.
И тут сверху стукнула дверь и неспешно спустился Моисей. В темноте на него устремились все взоры. Даже Любуша перестала скулить. Хазарин же огляделся и сказал:
– Все. Угомонился Колоярович. Можете быть спокойны.
Вверху и впрямь было тихо. Моисей прошелся по истобке, выискивая себе место. И отчего не остался ночевать с Вышебором, как обычно? Никто не спрашивал. Любуша мышкой шмыгнула мимо хазарина в свой закут под лестницей. Медведко услужливо поспешил уступить стражнику место на своей лавке: хазарин – воин, не на половицах же ему овчины расстилать, как холопу. Но Моисей еще долго не ложился. Сидел, опустив голову на руки. Бормотал что-то по-хазарски.
Лежавший неподалеку Лещ знал этот язык – в Киеве многие понимали речь хазар-торговцев. И разобрал сказанное. Но к чему было это произнесено? В любом случае то, что Вышебор угомонился и не дал никаких приказов Моисею, успокоило старого слугу. Значит, можно спать.
Он первый и захрапел – негромко, размеренно. А там и другие постепенно провалились в сон. Даже Бивой не стал приставать к прильнувшей к нему Будьке. Он матери родимой сегодня лишился, потому ему не до любовных утех.
Дождь шумел ровно и монотонно, будто река текла. Под этот звук сладко было спать. Но в какой-то миг Яра проснулась. Отчего? Вроде все тихо. Но что-то подсказывало – опасность!
Она приподнялась на лежанке, прислушалась. И узнала этот звук: будто огромная лягушка прыгает. Вроде и легко, но одновременно тяжело. Половица не скрипнет, ничем твердым не стукнет, но этот сильный, хлюпающий звук приближался – ляп-ляп. А там и сопение стало слышно. Прямо за ее дверью.
«Я опустила засов, ко мне не проберется, – лихорадочно думала Яра. – Я крик подниму, шуметь на весь терем начну!..»
Но от страха еле дышала. К тому же темно так. Ставни она от дождя задвинула, ночник не зажгла. Яра вообще никогда его не зажигала, берегла масло, хозяйское добро. Однако сейчас потянулась к огниву, стала шарить рукой, нащупывая кресало. И в темноте коснулась ножа, припрятанного в изголовье. Сжала его.
«Он не посмеет, – думала. – Раньше не посмел, так и теперь не решится».
Хлюпающий звук стал удаляться.
«К Мирине пополз», – догадалась ключница. И растерялась от этой мысли. К Мирине! Да как он смеет?
Не посмел. И вскоре сопение и странные звуки опять были различимы у дверей ее горенки.
В темноте женщина видела, как кошка, а от напряжения, охватившего ее, казалось, что даже колебания воздуха улавливает. Рука, сжимавшая нож, дрожала.
«Убирайся!» – молила мысленно. Закричать боялась. Разве кто вступится? Раньше не вступались. Но раньше не вмешиваться приказывал Дольма, ему не перечили. Но своих-то Дольма защищал. А теперь…
Яра различила новый звук – будто дерево трется о дерево. И поняла – засов поднимается. Что-то просунул сопящий снаружи в щель, отворяет. И ей надо кинуться, надавить, не впустить. Что бы там ни просунул в щель этот ползун, она успеет закрыться. Но если с ним Моисей, если они вдвоем… Сможет ли она сопротивляться двоим?
Пока размышляла, дверь стала отворяться. Тихо, петли смазаны по-хозяйски. От этого было еще страшнее. И Яра упустила миг, когда в проем проползло
Яра тут же занесла руку с ножом для удара. Но Вышебор рывком бросил тело вперед, навалился и с удивительным проворством перехватил у запястья ее руку с оружием. Миг – и Яра оказалась под его тушей, запястье будто стальные тиски сдавили, однако она продолжала бороться, пока, охнув, не разжала онемевшие пальцы.
Вышебор дышал ей в лицо перегаром и гнилью рта. Калека, пьяный и обезумевший, но не утративший воинской выучки, да и ловкость еще при нем. Он враз заломил ее руку, прижав к изголовью, а другую придавил своим тяжелым телом. И все же Яра продолжала брыкаться, рвалась под ним. В какой-то миг вцепилась зубами в его лицо, впилась, грызла, но тут же ощутила такой удар по голове, что, охнув, бессильно откинулась назад.
Вышебор же давил на нее, одновременно шаря рукой и выискивая оброненный нож. Дышал, как фыркал, но нашел оружие, и Яра ощутила, как острие уперлось ей в горло.
Вышебор шумно выдохнул. Прошептал:
– Резать не буду, если подчинишься и сама разведешь ноги. А то мой нетерпеливый уд уже наготове. Вот получу тебя всю изнутри и тогда отпущу.
У Яры все плыло вокруг, почти спокойный голос Вышебора ее, казалось, оглушал.
– Тебе не привыкать, волочайка[106]. Тобой на капище кто только не пользовался. Вот и мне достанешься. Давно я хотел тебя получить всю. Ну же!..
Но она вновь стала вырываться. Выгибалась под ним, как будто и силы удесятерились, даже приподняла на себе его тяжелое тело. Но охнула, ощутив, как в горло вонзается острие.
– Могу и прирезать, – довольно произнес сквозь дребезжащий смех Вышебор. – Мне с окровавленными пленницами даже слаще. А ты сейчас моя пленница. Ну же, или подчинись, или… Моисею не привыкать вытаскивать тела и спускать в реку.
Яра попробовала собраться с мыслями и найти хоть какой-то выход. Но была придавлена, боль в горле обжигала, страшно было. Неужели придется отдаться калеке? Он уже ноги ей раздвигал, вился вьюном, давил полуподвижным телом, тыкался твердым стержнем ей в живот, пробирался. Яра стала отбиваться, что-то в ней упорно противилось подчиниться такому. «Пусть лучше зарежет», – подумала. Ибо знала – все равно потом полоснет ножом. Яре не доводилось ранее видеть, что оставалось от доставленных к Вышебору невольниц, однако она помнила пятна крови на половицах, какие сама же вытирала по приказу Дольмы, скрывая забавы старшего Колояровича.
Может, попробовать выиграть время? Для чего? Чтобы подольше мучиться? Она все же надеялась, что кто-то придет, заслышав их возню. Даже показалось, что различила некий приглушенный голос где-то неподалеку. Однако никого не было, и она извивалась, пока боль в горле не стала такой сильной, что едва не задохнулась. А Вышебор уже пристраивался, сопел. Беззащитность дрожащей жертвы волновала и возбуждала его. Он страстно желал погрузиться в бьющуюся под ним плоть. Вот прямо сейчас, он уже почти попал. Но потом…