Симона Вилар – Тяжесть венца (страница 9)
Видя его замешательство, Элизабет в своей обычной неторопливой манере поведала о том, что давно поняла: последнего решительного удара брату Эдуард не нанесет. Он может разорить его, унизить, заточить в тюрьму, но никогда не лишит жизни.
Когда королева умолкла, они с Ричардом долго глядели друг на друга. Оба были заинтересованы в смерти Джорджа, и это делало их союзниками.
– Я никогда не поверю, – начал Глостер, – чтобы такая умная женщина, как ты, Лиз, не смогла уговорить Эдуарда.
Она медленно вздохнула.
– Есть вещи, в которых я бессильна. Это когда речь идет о вашей семье, Ричард. Вы – Плантагенеты. И ты, и твоя мать значите для Эдуарда куда больше, чем я.
Ричард машинально поиграл рукоятью кинжала на поясе.
– Как я понял с твоих слов, Сесилия Йоркская просила сына о своем любимчике?
– Да. Она, по сути, не вставала с колен, хотя я еще раньше поняла, что Нэд пощадит Джорджа. Эта ваша нелепая поговорка: Йорк никогда не пойдет против Йорка…
На ее лице отразилась досада, но Ричард усмехнулся.
– Что касается меня, то я не нахожу ее такой уж нелепой. Однако в одном ты права, Лиз: если Эдуард решил пощадить брата – он это сделает.
Последнюю фразу Ричард произнес самым бесцветным тоном. А через миг уже улыбался.
– Ты права, Лиз, что вновь прибегаешь ко мне за помощью. К тому же разве я не говорил, что ты первая сообщишь мне, если моей невесте все-таки вернут ее солсберийское наследство?
Элизабет согласно кивнула.
– Вы опять становитесь, Дик, моим bono socio[14]. Как я могу отказать вам в такой мелочи?
Она долго и напряженно смотрела на него. Наконец Ричард сказал:
– Вы можете устроить так, чтобы мои люди были назначены стражниками в Тауэре?
Тонкие крылья носа королевы нервно дрогнули, но больше ничто не выдало, что она поняла его замысел. Элизабет осознавала, что, если Джорджа не станет, Ричард будет вторым человеком в королевстве с огромной властью! Однако гораздо больше ей необходимо было уничтожить того, кто был посвящен в их с Эдуардом тайну. И она опять согласно кивнула.
На следующий день, отправляясь в путь, Ричард отдал Джеймсу Тиреллу и его людям кое-какие распоряжения и свел их с людьми королевы. После этого у него в Лондоне больше не оставалось дел. Его тянуло на Север. Его ждала… Он усмехнулся, вспомнив свою невесту. Которая еще не знает, что попалась.
Уже отъезжая, на склоне Хемстедского холма Ричард приостановил коня. Его отряд, повозки, вьючные животные не спеша взбирались на дорогу, ведущую к северным графствам. Удерживая у горла срываемый ветром капюшон, Ричард смотрел на оставшиеся позади башни и шпили Лондона – туда, где за серебристой гладью Темзы мрачно высились старинные башни Тауэра. Там теперь пребывал в заключении герцог Кларенс. Пока пребывал. Ибо Ричард был уверен в своих людях. Они сделают все, как полагается.
Глава 2
Сент – Мартин Ле Гран
Этот февраль так походил на весну!.. В один из дней, словно по волшебству, улеглись бесконечные, непрекращающиеся по полгода ветры Йоркшира, выглянуло солнце и пригрело так, что вскоре сошел снег и лесистые взгорья Литтондейла зазеленели, а пастухи погнали на дальние пастбища овец. Первые цветы запестрели на склонах, порой долетали нежное блеяние ягнят да тонкая песня дрозда. Все говорило о весне…
Однако вода в ручье у подножия склона, на котором белели старые стены монастыря Сент-Мартин ле Гран, все еще оставалась ледяной, и, когда две женщины, полоскавшие белье на деревянных мостках, сложили его в тележку, руки у них так ломило, что несколько минут они усиленно растирали их овечьим салом, чтобы кожа не растрескалась до крови.
Одна из двух прачек, полная и румяная, была в черном одеянии монахинь-бенедиктинок, с длинным покрывалом поверх светлого наплечника. Другая, повыше и хрупкая, как подросток, носила темно-коричневый грубый наряд послушницы, перетянутый в талии плетеным ремешком. На голове ее было черное траурное покрывало, плотно охватывающее лицо со сливочно-матовой кожей и удлиненными изумрудно-зелеными, прозрачными, словно виноградины, глазами.
Монахиня украдкой поглядывала на свою спутницу. Та смотрела на противоположный склон, где среди нежной травы сквозь тонкий слой дерна проступали каменистые осыпи, увенчанные скальными обломками. В солнечных лучах они отливали синим и серым. Оттуда долетало пение птиц, и там же, среди камней, бегали и играли ребятишки. Огромный серый пес заливался лаем, гулким эхом разлетавшимся по долине. Он прыгал среди детей, пытаясь отобрать у них большой клубок шерсти, которым они перебрасывались.
Наблюдавшая за ними послушница улыбнулась. Ее нежное лицо под траурной повязкой тотчас приобрело удивительное очарование. Ресницы затрепетали, как крылья бабочки, ослепительно сверкнул ровный ряд белых, как жемчуг, зубов. Монахиня подле нее так и застыла, ухватившись за край тележки. Улыбка ее спутницы излучала тепло и доброту. А ведь было время, когда в монастыре Сент-Мартин ле Гран считали, что эта женщина навсегда забыла, что такое улыбка.
– Идемте, леди Анна.
Они принялись толкать вверх по склону тележку, полную мокрого белья. Ее колеса, вырубленные из цельного дерева, жалобно скрипели и то и дело застревали среди плоских камней.
– Не понимаю, – вдруг сказала та, которую звали леди Анна, с трудом переводя дыхание. – Не понимаю, зачем нужно тащить все это наверх, на монастырский двор. Вы ведь согласны, сестра Агата, что если бы мы развесили простыни прямо на берегу ручья, то на ветру они просушились бы гораздо быстрей, чем в закоулках между стен.
Толстая монахиня, отдуваясь, продолжала толкать тележку.
– Наказ матушки Эвлалии. Вот если бы вы раньше сказали ей это, леди Анна, она бы вас послушала.
Ответа не последовало. Сестра Агата покосилась на свою спутницу. Всем было известно, что настоятельница и слова не смеет сказать наперекор этой послушнице, а на деле знатной даме, которая, хоть и носит грубую одежду, но пользуется покровительством самого герцога Глостера. Впрочем, леди Анна почти никогда не пользуется этой своей властью. Странная дама, более чем странная!
Они почти уже достигли стены. Главный вход в обитель находился с другой стороны, у дороги, а к ручью вела маленькая калитка, в которую приходилось протискиваться, сгибаясь едва ли не пополам. Теперь леди Анна шла первой, волоча за собой тележку, да, видно, утомленная подъемом, не рассчитала и крепко ударилась головой о низкую арку прохода. Охнув, она отступила назад и едва не села в тележку с бельем.
Толстая сестра Агата издала краткий хрюкающий звук, пытаясь сдержать смех. Но щеки ее раздулись, и через миг она уже хохотала, раскачиваясь и хватаясь за бока.
Анна недоуменно взглянула на монахиню. От боли на глаза ее даже слезы навернулись. Однако на круглом красном лице сестры Агаты было написано такое простодушное веселье, а громкий, чуть визгливый смех был столь заразителен, что Анна тоже поневоле засмеялась. Сначала негромко, все еще потирая ушибленный лоб, а потом уже от всей души, привалившись спиной к стене, откидывая назад голову и сверкая влажным жемчугом зубов.
Сестра Агата внезапно умолкла и, все еще тяжело дыша, смотрела на хохочущую перед нею леди. Та же под серьезным взглядом монахини буквально покатывалась от хохота, совсем как девчонка. Ей едва удалось вымолвить сквозь смех:
– Святые угодники! Преподобная сестра, я и не знала, что вас может так развеселить чужое горе!
У нее был слегка хрипловатый грудной смех. И это тоже было удивительно, потому что сестра Агата никогда раньше не слышала, как эта женщина смеется. Да она никогда раньше и не смеялась.
– Вы разве не помните, миледи, как год назад, когда вы точно так же помогали мне полоскать простыни, вы на этом самом месте обзавелись шишкой на лбу?
На лице у толстой монахини было довольно странное выражение. Анна перестала смеяться.
– Нет, не помню, – тихо сказала она. – Я вообще ничего не помню из того, что было со мною год назад.
Они вкатили тележку во двор и стали развешивать простыни на протянутых вдоль задних стен веревках. Сюда из-за крыш монастырских опочивален попадало немного солнца. Уже отслужили Sext,[15] вокруг стояла благоговейная тишина. Монахини-бенедиктинки хлопотали по хозяйству. Оставив сестру Агату, Анна прошла на главный двор, где перед статуей святого Мартина мелодично ворковали голуби. Каменная стена монастыря упиралась в сложенную из местного серого камня церковь. Храм возвышался над другими постройками и имел два этажа, с западной стороны увенчанных островерхой деревянной башенкой. Вокруг всего двора тянулась крытая галерея, кровлю которой поддерживали резные колонны. Нигде ни души: настоятельница, мать Эвлалия, всегда такая предупредительная с Анной, очень сурова к остальным сестрам. Бенедиктинкам, называемым также сестрами Святого Причастия, в свободное время должны строго соблюдать целомудренное молчание. И если откуда-то доносились голоса или сестры вступали в беседу за работой, мать Эвлалия отправлялась прямиком туда, сурово повторяя слова из устава святого Бенедикта:
– В Писании сказано: «Во многоглаголании не убережешься от греха!»
Сама матушка отнюдь не слыла болтуньей. Может, в этом были повинны и ее недостатки – у настоятельницы были волчья пасть и заячья губа. Когда мать Эвлалия роняла словечко, звук выходил не из самых музыкальных, а губа безобразно раздваивалась. Дочь одного из знатных северных семейств, она вряд ли бы где еще смогла достичь положения настоятельницы, если не в этом отдаленном краю Литтондейла, в стороне от замков и дорог, среди болотистых низин и нагорий старых Пеннин.