Симона Вилар – Тяжесть венца (страница 24)
Близ престола перед раскрытым Писанием стоял священник, сухонький, вечно всем недовольный отец Беренгар. Он служил в монастырской церкви, исповедовал и отпускал грехи, но был столь желчен и сварлив, что монахини старались обращаться к нему как можно реже. Впрочем, для живущего в такой глуши священнослужителя он был довольно образован и неплохо справлялся с обязанностями.
Анна услышала, как он читает:
– О, vos jmnes, qui transitis per viam, attendite videte, si est dolor sicut dolor meus.[36]
Когда прежде Анна слышала эти слова, ее охватывала такая грусть, что она не могла сдержать слез. Теперь же, погруженная в свои мысли, она осталась спокойной. Опустившись на колени и молитвенно сложив руки, она попыталась молиться. Однако то ли из-за волнений прошедшего дня, то ли от необходимости принять важное решение она не могла сосредоточиться на словах, которые шептали губы. Она твердила молитвы одну за другой, но души ее они не касались.
Священник захлопнул книгу и стал негромко что-то говорить, так что Анна не могла разобрать слов. Но она и не слушала, ибо внезапно увидела на мужской половине коленопреклоненного герцога Глостера. Он молился, не поднимая головы.
«Он спас меня сегодня, – вдруг с каким-то отчаянием подумала Анна. – Он спас мне жизнь, а я отвергла его. Он оберегал и защищал меня во все это тяжелое время, а я отринула его. Что же такого в этом имени – Ричард Глостер, что я готова вновь и вновь говорить ему «нет»?»
Она вспомнила то, что случилось много лет назад в Киркхеймском монастыре. Глостер, этот учтивый и галантный вельможа у нее на глазах вдруг превратился в ослепленного яростью насильника. Вот оно! Это та точка, откуда берет начало ее недоверие к герцогу. Как избавиться от ощущения, что в глубине души он остается таким же чудовищем, каким она его увидела тогда? Все достойные рыцари, которых она знала, недолюбливали его. Ее отец был свидетелем тягчайшего преступления, какое может совершить благородный человек, – и его совершил Ричард.
Монахини на клиросе затянули псалом, и их высокие голоса удивительно стройно звучали под романскими сводами:
Анна вновь посмотрела на Ричарда. В странной игре света и теней его тело показалось ей еще более согбенным. Коленопреклоненный калека, увечный принц, который стал одним из самых влиятельных людей королевства, переступив через убогость своего тела и заставив склониться перед собой непокорных недругов, – что за человек он был? Возможно, та жестокость, зарево которой она когда-то увидела на его лице, всего лишь знак одиночества уязвленной души?
Анна подспудно ощутила жалость к горбуну Ричарду. Его жизнь была беспрестанной борьбой, и он нес свою ношу так же, как и горб на спине.
Служба завершилась. Анна видела, как, осенив себя крестом, поднялся с колен Глостер, и невольно отступила за колонну. Сейчас она не может с ним видеться, потому что у нее нет для него ответа. На мгновение она задержалась на галерее, опоясывающей внутренний дворик, постояла, наблюдая, как при вспышках молний темная туча наползает на долину. Ощущение тупой ноющей боли в висках смешивалось с мыслью о том, что необходимо дать ответ – и окончательный… – Ричарду.
Анна прошла к себе в келью. Голые стены, узкая кровать, скамья у стены, простой сундук, на котором стоял умывальный таз с кувшином. Над кроватью висело деревянное Распятие. За него была заложена веточка кипариса и ветхий листок с начертанной латинской молитвой. Сколько печальных дней и ночей провела она здесь, сколько слез пролила, сколько чудовищных видений явилось ей в полусне. Теперь она уедет отсюда. Хочет ли она этого? Оставить тихое пристанище, чтобы лицом к лицу встретить жестокую действительность? Пожалуй, хочет.
– Я люблю эту жизнь! – сказала она с вызовом, обращаясь к Распятию. – Мне всегда недоставало смирения. Зачем ты создал меня такой, какая я есть?
И тотчас испугалась дерзости своих слов. Она узнавала в себе прежнюю Анну Невиль – строптивую и упрямую. Даже боль утраты не смогла изменить ее.
Анна отвела створку маленького окошка, прятавшегося в глубокой нише. Оно выходило в монастырский садик, и прямо под ним росло дерево груши. Вдали одна за другой полыхали зарницы, озаряя нижний край тучи, нависшей над монастырем.
Вновь раскатился гром. Анна сжала пальцами виски.
– Это невыносимо! Пречистая, как мне быть?
Что же предлагал ей Глостер в обмен на согласие вступить в брак? Уважение, защиту, высокое положение. И, разумеется, любовь. Изувеченный, жалкий – и очень сильный. Анна не могла не признать, что восхищается им и в то же время побаивается его.
– Но я не хочу этого! – выкрикнула она в темноту.
«Пусть я буду одна. Разве не смогу я сама постоять за себя? Я дочь Уорвика! Мне пришлось многое испытать, но я устояла! Ричард когда-то сам сказал, что тот, кто выпрямился после падения, становится вдвое сильнее. И я не беззащитна. У меня есть мои земли, мои крепости, мои вассалы, наконец. Я смогу, если понадобится, противостоять даже королю!»
Но печальный голос в глубине ее души печально повторял, что она не может уже оставаться той упрямой и своевольной девчонкой, которая однажды перемахнула через забор и удрала куда глаза глядят.
– Я хочу лишь одного! – вдруг воскликнула Анна. – Я хочу вернуться в Нейуорт!
О, эта головная боль! Молодая женщина сжала виски и едва не разрыдалась. Увы, она отчетливо сознавала, что назад дороги нет.
Воля короля! В годы войны Роз, в которой сложили головы столько могущественных лордов, совершенно отчетливо обнажилось, что значит противиться его воле. Эдуард как сюзерен властно вершил судьбы поданных по своему усмотрению. Так было, когда он решился выдать за Джона Вудвиля, младшего брата своей жены, родовитую герцогиню Норфолк, хотя той и было за восемьдесят, и она рыдала от позора, умоляя дать ей спокойно умереть. Маркиз Дорсет, молодой повеса, получил в жены дочь герцога Экзетера, которую ради этого забрали из монастыря, где она уже приняла постриг. А разве герцога Бекингема не вынудили обвенчаться с Кэтрин Вудвиль, хотя он и был первым лордом Уэльса и потомком королей?
Вспыхнула молния. Гром пророкотал совсем близко. Резкий порыв ветра захлопнул ставень. Сразу стало темно и душно. Анна ощущала напряжение.
«Я предлагаю вам дружбу, – говорил Ричард. – Если вам понадобится человек, готовый понести раскаленное железо…»
Эта последняя фраза особенно запомнилась Анне. Когда Ричард ее произнес, у нее невольно сжалось сердце.
«Филип Майсгрейв будет там, где будете вы. Стоит только подумать о нем, как он будет с вами».
При мысли о Филипе она ощутила привычную ноющую боль в груди. Машинально Анна стала доставать шпильки из волос, пока они тяжелой волной не упали ей на спину. Филип так любил ее волосы… Анна ощутила, как одинокая слеза скатилась по щеке.
– Ты оставил меня, – шепнула она в темноту. – Что мне теперь делать? Без тебя я всегда была беспомощной…
Ветер вновь качнул ставень так резко, что Анна вздрогнула. Она слышала, как тяжело упали первые капли, потом еще и еще, а мгновение спустя ливень хлынул, забарабанил по кровлям, словно созывая к битве.
Анна подошла к раскрытому окну. Ослепительно сверкнула молния, и Анна увидела корявые ветви груши, сплошную стену рушащейся воды, за которой едва проступали очертания построек. Где-то там бодрствовал Ричард Глостер.
«Я знаю его самую сокровенную тайну, знаю, что когда-то давным-давно он струсил и предал своего брата Эдмунда. Отец презирал Ричарда за это, и я поступала так же. Ричард был искривлен и хром, я его не любила, и мне было отрадно смеяться над ним. Господи, как я ненавидела его тогда! Как же вышло, что теперь все изменилось, и человек, которого я считала последним негодяем, стал для меня поддержкой и опорой? И вот теперь, вместо того, чтобы ответить на его притязания решительным отказом, я мучаю себя и колеблюсь».
Опять сверкнула молния. Дождь полил еще сильнее, хотя это и казалось уже невозможным.
– Филип, – задыхаясь, прошептала Анна навстречу ветру и дождю, – Филип, как мне быть? Разумом я понимаю, что так и следует поступить, но сердце мое противится. Я люблю тебя, Фил!
Глухо и раскатисто прогрохотал гром. Потом вновь кривая молния расколола непроглядный свинцовый мрак.
Анна подставила лицо ветру, сама не зная, что она ищет в этой ночи, о чем вопрошает ее?
– Твоя душа знает о моих сомнениях, и неужели ты не подашь мне знак? Ты всегда помогал мне, возлюбленный мой, что мне делать? Ответь!
От оглушительного удара грома небо словно раскололось. Анна невольно отшатнулась от окна.
Внезапно среди раскатов грома и слитного шума дождя она услышала тонкий крик:
– Мама!
Не помня себя, Анна выскочила из комнаты и при вспышке молнии увидела бегущую к ней по галерее дочь. Она подхватила ее и прижала к себе.
Дождь шумел в темноте, словно река.
Анна внесла Кэтрин в келью.
– Мне было так страшно, мама! – лепетала девочка. – Я проснулась, а все смотрят в окно. Сестра Геновева молится, а тебя нет.
Анна укутала девочку в одеяло и стала баюкать. Они вдвоем устроились на лежанке. Прижимая к себе дочь, Анна вновь почувствовала себя сильной. Иначе и быть не могло, если с нею ее девочка.