Симона Вилар – Тяжесть венца (страница 23)

– Ричард…

– Я к вашим услугам.

– Ричард, я не хочу, чтобы вы сердились на меня. Я хочу, чтобы мы остались друзьями.

– Друзьями вы можете оставаться с лордом Стэнли. Чего хочу я – вы знаете.

Анна промолчала. Ричард выдержал паузу и заговорил:

– Пожалуй, мы могли бы быть и друзьями. Но в браке. Вы, видимо, полагаете, что я рано или поздно откажусь от своей мысли. Но я терпелив. Я буду вас ждать, как ждал все эти годы. Мы с вами родственные натуры, миледи, мы оба горды и упрямы, оба презираем условности и в конце концов добиваемся своего. Мы бы отлично поладили. Мне нужна именно такая жена, как вы. Гордая и прекрасная, настоящая герцогиня. Вы не хотите, чтобы я говорил с вами о любви? Извольте. Я буду говорить о нашем союзе, как и полагается – как о контракте. Я предлагаю вам дружбу, имя, уважение и защиту. Увы, этот мир жесток, и Господь установил так, что женщина всегда нуждается в покровительстве. Теперь, когда вы стали первой невестой Англии, вас, разумеется, не оставят в покое. Никто не поймет вашей скорби и верности. Вы можете стать lapis offensonis[32] для нашей знати, и тогда сам король решит распорядиться вашей судьбой по-своему. Боюсь, вам придется подчиниться. Если же вы вступите со мной в брак, я сделаю все, чтобы этот союз не стал для вас обременительным. Пускай не будет ответного чувства – я не стану вас ревновать к тому, кто умер. Более того, я позволю вам чтить память о нем, как и раньше. Вы говорите, что новый брак окажется изменой по отношению к Филипу Майсгрейву… Это даже смешно. Он всегда пребудет с вами. Стоит только подумать о нем, и его образ воскреснет в вашем сердце. Независимо от того, замужем или нет.

Впереди показались тростниковые крыши хижин болотных жителей и осыпающиеся стены древней часовни. Ричард повернулся к Анне.

– И еще. Маленькая Кэтрин. Я не знаю, как сложится ваша судьба, кузина, но знайте, что я всем сердцем полюбил эту девочку. Да и она, видит Бог, привязалась ко мне. Я мог бы стать ей отцом и вознести ее так высоко, как только возможно в этой стране. У Кэтрин снова была бы семья. И она стала бы истинной принцессой. Ей ведь так этого хочется, – добавил он полушутливо.

Крохотные хижины на сваях с полусгнившими тростниковыми крышами стояли у самого края трясины. Близ часовни были привязаны два мула, вокруг которых хлопотали монахи в светлых цистерианских рясах. Они с удивлением посмотрели на выезжающих из болот перепачканных тиной всадников. Потом, видимо, узнав герцога, засуетились, но Ричард лишь пришпорил коня.

Анна почти не заметила селения, которое скоро осталось позади. Только ее слух резанул визгливый женский голос, подзывавший ребенка.

Далее дорога улучшилась. Они ехали по холмистой равнине с многочисленными озерцами. Там и тут светлели, словно голая кость, известняковые отложения. Впереди лежала возвышенность, поросшая колючками и желтым утесником. Всадники миновали небольшое овечье стадо, и овчарки с неистовым лаем кинулись им вслед. Мираж снова захрапел, но, повинуясь шпорам и удилам, ускорил бег, обгоняя коня Ричарда.

Наконец собаки отстали. Почва под ногами стала неровной. Анна придержала коня, и Ричард нагнал ее.

Анна оглянулась. Ей казалось, что душа ее, крохотная и замерзшая, падает в какую-то бездну, все ниже и ниже, и нет конца этому смертельному полету. Но лицо ее при этом оставалось спокойным.

– Вы не должны торопить меня с ответом, милорд Глостер. Мне необходимо все обдумать.

Ричард отвел взгляд, опасаясь, что она заметит торжество на его лице. Ведь если она поколебалась там, где стояла так твердо, значит, он почти сломил ее. Возможно, и стоило поднажать чуть сильнее именно сейчас, но он опасался все испортить. И все же не смог удержаться:

– Воля ваша, Анна. Я готов ждать, сколько вы прикажете. Однако, каково бы ни было ваше решение, знайте: если когда-либо вам понадобится друг и заступник, который ради вас пронес бы голыми руками раскаленное железо через всю Англию… Он перед вами.

И, пришпорив коня, он рысью проскакал мимо Анны, глаза которой были до краев полны отчаяния.

До самого монастыря они больше не обменялись ни единым словом.

Глава 4

Ночь наваждений

Когда Анна вернулась в монастырь, колокол уже звонил к вечерне.

Анна оставила Ричарда возле странноприимного дома и прошла во внутренний клуатр[33] Сент-Мартина. Монахини попарно шли мимо нее, направляясь в церковь. Они перебирали четки и негромко напевали: «Приди, Создатель…» Из-под опущенных покрывал Анна ловила направленные на нее удивленные взгляды. Ей стало не по себе: вся в бархате, перепачканная тиной, с забрызганным шлейфом и изорванной вуалью, она представляла поистине странное зрелище. Поэтому она поторопилась отступить в сторону, укрывшись под сенью галереи.

Когда монахини скрылись, Анна увидела скользящую по двору тень сестры Геновевы. Старушка шла, опустив голову и спрятав руки в рукава сутаны. Она ахнула, едва не натолкнувшись на Анну.

– Анна, дитя мое, вы не в церкви?

Казалось, монахиня только сейчас заметила, в каком виде молодая женщина. Какое-то время она почти с детским любопытством разглядывала ее, потом, словно опомнившись, воскликнула:

– Боже, правый! Ступайте скорее на кухню! Вы, верно, голодны, да и обсушиться у огня вам не помешало бы.

Кухня была владением сестры Геновевы. Плетеные корзины с овощами, медные котлы, запах хранящихся в соседней кладовой провизии и сухих трав. В печи под пеплом слабо тлел потайной мох,[34] который монахиня быстро раздула и наложила сверху сухого торфа и смолистых шишек, сразу же с треском разгоревшихся. Она дала Анне тарелку каши и кружку с подогретым пивом, а сама, пользуясь, что рядом не было настоятельницы, принялась болтать о том, как только что побывала в долине, собирая пожертвования.

Анна почти не слушала ее, с жадностью поглощая еду. После долгой верховой прогулки и пережитых волнений аппетит у нее был волчий. От ее шлейфа валил пар, однако вскоре он просох, и Анна согрелась. Зато у нее постепенно начали ныть мышцы ног, бедер и спины. Она давно отвыкла от таких упражнений, как верховая езда, и физическая нагрузка давала о себе знать.

– Сестра Геновева, а где моя дочь?

Монахиня заулыбалась:

– О, Кэтрин убежала в селение. Она такая нарядная, в новом бархатном плаще, что ей не терпелось похвастать своим нарядом перед местной детворой. Но не волнуйтесь, она с Пендрагоном, да к тому же в деревне люди его светлости, а им известно, как печется герцог о нашей маленькой леди. Так что девочка под надежной защитой.

Защита! Анна прикрыла глаза. Это именно то, что ей так необходимо для возвращения в мир. О, она помнит время, когда была совершенно одна, а все, кому она когда-то верила, отвернулись от нее. Ей знакомо это чувство беззащитности перед неизвестностью и бедами. Наверное, именно с той поры она так страшится грядущего. Создана ли женщина, чтобы изо дня в день противостоять миру, в котором правят мужчины? И невольно вспомнила свою неукротимую свекровь – Маргариту Анжуйскую, сжегшую свою жизнь в пламене упорной борьбы.

«Вам нужен защитник, Анна», – сказал сегодня герцог Глостер. Положа руку на сердце, Анна должна была признать, что давно находится под его защитой. Теперь же он потребовал от нее плату за это. И хотя Ричард предоставил ей возможность выбирать, он вполне определенно намекнул, каким должен быть выбор.

Анна очнулась, увидев стоящую перед нею сестру Геновеву. Та держала в руках дымящуюся кружку.

– Я говорю, не выпьете ли подогретого настоя? У вас утомленный вид.

Анна поблагодарила, но отказалась. Покончив с ужином, она направилась к выходу, но у порога оглянулась. Добрая старушка мыла в чане посуду, напевая псалом. Глядя на ее кроткое лицо, на уютную кухню под старыми сводами, на теплые блики огня, пляшущие на развешанных по стенам сковородах и блюдах, Анна вдруг почувствовала, что ей будет недоставать размеренной монастырской жизни.

«Именно здесь, – подумала она. – Здесь мне следовало схорониться от мира и его тревог. Тут я в безопасности».

Но тотчас вспомнила об обитателях Литтондейла – о женщинах, которые старели, не успев расцвести, об их нечесаных, немытых детях, облаченных в лохмотья, и мысленно сравнила их с мечтательной, влюбленной в Тристана Кэтрин.

«Нет! Ради дочери я обязана вернуться в мир».

Она вышла в монастырский двор. Было безветренно и душно. Вдали погромыхивал гром. Гроза в конце февраля… После сырой ветреной зимы и неожиданного тепла долину Литтондейла накрыло свинцовое грозовое облако.

Налетел порыв ветра, зашумел в ветвях, заплясал язычок пламени в лампаде перед статуей святого Мартина посреди двора. Потом вновь все затихло, и Анна услышала, как в церкви монахини поют «Маgnificat».[35] Анна подумала, что и ей, пережившей такую бурю чувств, тоже надлежит возблагодарить Господа и святого Мартина, сохранивших ей сегодня жизнь.

Со стороны монастыря в церковь вел отдельный вход. Миновав его, Анна через ризницу прошла в боковой неф на женской половине.

В церкви было полутемно, горел лишь один светильник на высокой бронзовой треноге, да на пюпитрах монахинь едва теплились крошечные фитильки. Прихожан было немного, и их тени сливались с окутывающим церковь мраком. Запах ладана, оставшийся после дневного богослужения, смешивался с запахом сырого камня.