Симона Вилар – Сын ведьмы (страница 46)

– Невесело же они тут живут, – отметила Малфрида. Даже передернула плечами.

Эти мрачные, угрюмые люди, это стойбище у большого серого озера, эти горы, над которыми застыли облака, каменные выступы из земли, темный лес – от всего веяло глухой древностью, куда не долетало веяние другой, кипучей, настоящей жизни. Так вот где обосновался колдун Кощей! Йын, как его тут называли.

Но где же Добрыня? Малфриду волновала судьба сына. Ранее годами не вспоминала о нем, но сейчас он вдруг стал как-то по-особому дорог. Сава сказал, что такой, как он, нигде не пропадет. А вот Малфрида в это не верила. Она знала, как Добрыня любит власть, а Кощей именно этим и может его прельстить. Ну разве что… Была надежда, что именно вера Добрыни в распятого Христа удержит его от соблазна.

Вот о чем думала древлянская чародейка, проходя мимо расступавшихся перед ней темных, полудиких людей. Они ее раздражали. Кажется, взмахнет сейчас рукой – и снесет всех с их островерхими шатрами из шкур, с их тявкающими собачонками. Сила-то в ней сейчас бродила немалая – как и обещал Кощей. Даже захотелось попробовать… но не стала. Эти люди были нужны Кощею. Вон и Сава рассказывал, что они под его покровительством. Как козы в хлеву, чтобы доить, догадалась Малфрида, как куры в чулане, чтобы неслись и давали пух и мясо. Но, похоже, этих диких людей подобное устраивало, на их лицах нет ни горести, ни обреченности. Им выгодно обитать под защитой могучего чародея. Ведь служить темной силе даже удобно, если сами так решили. У каждого есть выбор. Малфрида сама это ранее использовала, когда запугала и подчинила себе тех же заокских вятичей.

Кто-то протиснулся к ней сквозь толпу. Жишига.

– Матушка Малфрида, ну куда же нас занесло? Они ни добра, ни светлых богов не знают, а говорят так, что и понять невозможно!

Обычно бойкий Жишига сейчас выглядел как испуганный ребенок. Ведьма даже погладила его по голове:

– Смотри и запоминай, Жишига. Ты волхв, тебе учиться надо и преумножать мудрость. Хотя о чем это я? Ответь лучше, где мои мешки с поклажей, какие велела тебе хранить?

– Да у меня они, у меня. А Добрыня… или как там его Сава кличет… тут уже освоился. Он и синюю бабу поборол. Она тут важная госпожа, однако перед ним спасовала. И когда он привел ее сюда, подгоняя пинками, его силу тут оценили. Приняли нас как должно, почет оказали. Даже баню устроили. Не такую, как у нас, но грязь с себя мы в пару все же соскоблили. Теперь эти дикари поняли, что мы не духи. Даже выделили нам жилища, где можно обосноваться. Жилища их называются странно – кувакса. Шатер вроде такой. Но ничего, переночевать в нем можно. Хотя и ночи-то тут нормальной нет, все серо, уныло. Просто наступает миг, когда глаза сами слипаться начинают, вот мы в куваксе и почиваем. Положишь дымящуюся гнилушку в нее, и комары уже не так донимают. Но я все равно сперва поколдовал близ своего шатра, чтобы местные не лезли и к пожиткам твоим не тянулись. Так, припугнул их малость. Иначе нельзя. Злые они, вырожденцы и дикари.

Может, местные и были злы – скорее из страха и недоверия, как поняла Малфрида, – но вырожденцами она их не сочла. Видела Малфрида на своем веку вырожденцев – и огромных медлительных виглов, переживших свое время, и древнюю колдунью Жерь, впавшую в детство и забывшую, зачем вообще существует. Ну а местные, пусть и не писаные красавцы, люди как люди, хотя и называющие себя оленями. У местных баб красиво расшитые оплечья одежды, украшенные разноцветными кусочками меха и мелким речным жемчугом. А дети выглядывают из-за спин взрослых с обычным детским любопытством. Когда же откуда-то со стороны донеслись переливы струн, местные даже стали улыбаться.

Малфрида тоже просияла и пошла на звук. Не ошиблась – сразу увидела своего сына. Он скинул копытный доспех и непринужденно сидел среди каких-то людей, настраивал гусли. Гусли! Можно было только подивиться, как он умудрился их тут найти. Или смастерил – уж больно казались неказистыми: простая доска, довольно длинная, всего пять жильных струн. Но звук Добрыня из них извлекал мелодичный, даже напевал что-то негромко. Сидевшие вокруг люди-олени – в основном молодежь – улыбались. Особенно сиял увешанный амулетами отрок в мохнатой остроухой шапке. Шаман, что ли, у них такой юный? А ведь и впрямь шаман – вон бубен лежит, да и множество амулетов явно указывает на служителя богов. Однако все его амулеты какие-то неприглядные, все сплошь черепа – птиц, мелких зверьков, даже рыбьи головы. Явно служитель некоего темного божества. А вот само лицо его было милым – румяное, широкое, глаза светлые, веселые. Именно этот юный шаман первый заметил подходивших в сопровождении людей-оленей Малфриду и Саву, указал на них.

– На ужь!.. На ужь! Нийтес!

Добрыня смотрел на приближавшуюся чародейку почти весело.

– Восхитила ты моего приятеля, Малфрида! Девой дивной назвал тебя. Хотя ты, отдохнувшая и выспавшаяся, и впрямь выглядишь, как сама Заря-Зареница!

Юный шаман что-то еще сказал, Добрыня покряхтел, почесал затылок и добавил, что если правильно понял сказанное, то в таких волосах, как у Малфриды, птицы могут вить гнезда. То есть хороши волосы.

Она спокойно уселась подле Добрыни, чуть тронула струны, издав некий звук. Почему-то местным это показалось возмутительным, расшумелись, но она лишь повернулась, посмотрела загоревшимися желтыми глазами, показала клыки…

Вокруг сразу стало пусто, кто-то, убегая, даже меховой башмак потерял. Остался рядом только юный шаман, да и то лишь потому, что Добрыня его за руку удержал, произнес что-то непонятное и явно успокоил его.

Затем сказал, что парнишку этого зовут Даа и что он уже, почитай, приятель Добрыни. А вот синяя шаманка, колдунья по имени Чорр, та только при хорошем пинке подчиняется, но злится, беда с ней. К тому же эта синяя Чорр ускользнула из становища. Даа пояснил, что у нее был зов и она ушла в горы Умптек. – Он указал рукой на темные вершины за лесом. А что за зов? Добрыня особо не задумывался, понимая, что вскоре и им тоже придется идти в те Закрытые горы. Ведь за этим и прибыли, как он понимает.

– Ну и болтлив же ты, – остановила его Малфрида.

Добрыня лишь изогнул бровь. Даже так? Ладно, он ничего больше говорить не станет. Сама пусть разбирается, что и как.

А что мать и впрямь разберется, он понял, когда выспался в своем оленьем шатре куваксе с тлеющей гнилушкой и, выйдя наружу, увидел, что она в стане уже своей стала. Люди-олени ее явно побаивались, однако обступили, отвечали что-то на своем странном наречии, а она задавала им вопросы.

– Здорово это у тебя получается, чародейка, – заметил посадник. – Мне некоторые словечки казались знакомыми, так как их язык в чем-то схож с языком биарминов. Но чтобы вот так запросто…

– Мне всегда было нетрудно усваивать чужую речь. После того как пришлось выучить столько старинных заклятий со звуками капели или воем ветра, познать чужое наречие не так уж сложно. И я выяснила, что тот, кого эти бедолаги Йыном кличут, и впрямь Кощей, темный хозяин Кромки.

Добрыня огляделся – отовсюду на них с Малфридой было устремлено множество взглядов, у кого любопытный, у кого недоверчивый. Казалось, для людей-оленей очень важно, что у них в стойбище обосновались чужаки. Гостей не изгоняли, пищей делились, общались. Судя по тому, как люди-олени смотрели на чужаков, они явно что-то задумали, но никак не могли решиться. Добрыня уже догадался: местный люд без приказа ни на что сам не осмелится. Когда он попытался выспросить что-то у них, они только твердили – судьба у нас такая. И сейчас все словно чего-то ждали. Может, дожидались возвращения шаманки Чорр, которая отправилась в Закрытые горы? Не уследил за синей бабой Добрыня, однако ее уход людей-оленей не встревожил. Сказали, что она часто ходит к Йыну, он ее повелитель и господин.

Когда он рассказал об этом Малфриде, ведьма лишь усмехнулась.

– Пустое. Пойдем-ка лучше по бережку прогуляемся, и я расскажу тебе все, что вызнала. К слову, твой приятель Даа оказался весьма словоохотлив. И похоже, он тут едва ли не единственный, кто не испытывает расположения к Йыну.

Малфрида с Добрыней пошли в сторону от островерхих жилищ становища, от пасущихся оленей, мимо лодок, стоявших у воды. Двигались вдоль берега большого гладкого озера, и ведьма неспешно объясняла, отчего юный шаман Даа не рад, что его хотят сделать связным между людьми и Кощеем. Как та же старая Чорр, которая уже давно ходит к колдуну и имеет власть в племени людей-оленей. Однако по местному обычаю надо еще и с духами предков общаться, а это только мужчина может. Так исстари повелось. Старый мудрый шаман, какой ранее взывал к духам-предкам, заболел и умер. Поэтому старейшины выбрали нового шамана – Даа. Почему его? Да потому, что он рожден седьмым ребенком у женщины, у которой всегда рождались только сыновья. По местным поверьям, Даа должен стать великим колдуном, но Малфрида быстро поняла, что у мальчишки нет никакого дара к этому. Он и с бубном пляшет, и заговоры исполняет, но ничего у него не выходит. И Даа опасается, что если не соплеменники, то коварная мудрая Чорр это проведает, и тогда его попросту отдадут в жертву Темному Йыну вместо оленя. Если, конечно, не решат, что высокий светловолосый Сава для жертвоприношения больше подойдет. Ибо Йыну нравятся светловолосые витязи. А почему? Еще предстоит узнать.