Симона Вейль – Укоренение. Введение в Декларацию обязанностей по отношению к человеку (страница 8)

Кроме того, фактом длительности своего существования коллективная общность уже проникает в будущее. Она содержит в себе пищу не только для душ живущих, но и для душ еще не рожденных людей, которые придут в мир в следующие века.

Наконец, фактом все той же длительности коллективная общность укоренена в прошлом. Она является единственным органом хранения духовных сокровищ, накопленных умершими, единственным органом передачи, посредством которого умершие могут говорить с живыми. А единственной земной вещью, имеющей прямую связь с вечным предназначением человека, является влияние тех, кто сумел овладеть совершенным познанием этого предназначения, передаваемое из рода в род.

По причине всего сказанного, может случиться, что обязанность перед коллективной общностью, которой грозит опасность, дойдет до полного самопожертвования. Но из этого не следует, что коллективная общность выше человеческого существа. Случается, что обязанность помочь человеку, находящемуся в беде, тоже требует полного самопожертвования, но это не подразумевает никакого верховенства со стороны того, кому помогают.

Бывает, что крестьянин, возделывая свое поле, в определенных обстоятельствах вынужден терпеть изнурение, болезнь или даже смерть. Но в уме он держит всегда только хлеб.

Аналогичным образом, даже в момент полного самопожертвования человек никогда не обязан никакой коллективной общности ничем другим, кроме уважения, аналогичного тому, которое подобает пище.

Очень часто бывает, что роли переворачиваются. Некоторые коллективные общности, вместо того чтобы предоставлять пищу, напротив, поедают души. В подобном случае имеет место социальная болезнь, и первостепенная обязанность – попытаться ее лечить; в определенных обстоятельствах, возможно, бывает необходимым обратиться к хирургическим методам.

В этом случае обязанность по отношению к коллективной общности идентична как для тех, кто находится внутри нее, так и для находящихся вовне.

Бывает также, что некая коллективная общность предлагает своим членам недостаточную пищу. В таком случае ее следует улучшить.

Наконец, бывают общности отмершие, которые, не пожирая душ, уже не могут их и питать. Если совершенно ясно, что они именно мертвы, что речь не идет о временной летаргии, – и только в этом случае – следует их уничтожать.

Первыми требуют изучения те потребности, которые для жизни души суть то же, что для жизни тела – потребности в пище, сне и тепле. Попытаемся их перечислить и определить.

Отнюдь не следует смешивать их с желаниями, прихотями, фантазиями, порочными пристрастиями. Следует также различать существенное и случайное. Человек имеет необходимость не в рисе или картофеле, но в питании; не в дровах или угле, но в обогреве. Точно так же и с потребностями души: следует учитывать то, что имеются разные, но равноценные способы удовлетворения, отвечающие одним и тем же потребностям. Следует также отличать от родов пищи для души яды, которые подчас могут создавать иллюзию ее питания.

Отсутствие такого изучения заставляет правительства, когда они имеют добрые намерения, действовать наугад.

Вот некоторые соображения.

I. Первая потребность души, наиболее близкая к ее вечному предназначению, это порядок, то есть такая ткань общественных отношений, когда никого не принуждают нарушать строгие обязанности, чтобы исполнить другие обязанности. Душа испытывает духовное насилие со стороны внешних обстоятельств лишь в последнем случае. Ибо тот, кого останавливает в исполнении такой-то обязанности угроза смерти или страдания, может не подчиниться ей и пострадает за это только телом. Но тот, для кого обстоятельства делают несовместимыми поступки, предписываемые несколькими строгими обязанностями, терпит ущерб в своей любви ко благу.

В наше время беспорядок и несовместимость между обязанностями достигают очень высокой степени.

Всякий, чьи действия увеличивают эту несовместимость, есть пособник беспорядка. Всякий, чьи действия ее уменьшают, есть двигатель порядка. Всякий, кто ради упрощения проблем отрицает определенные обязанности, заключил в своем сердце союз с преступлением.

К несчастью, не существует метода, чтобы уменьшить эту несовместимость. Нет даже уверенности, что идея порядка, где все обязанности были бы совместимы, не является выдумкой. Когда долг спускается на уровень фактов, вступает в действие такое огромное число не зависящих друг от друга отношений, что несовместимость кажется намного более вероятной, чем совместимость.

Но мы ежедневно имеем перед глазами пример мира, где бесчисленные механические действия совместно способствуют установлению порядка, который во всех вариациях остается ненарушимым. И именно за то любим мы красоту мира, что чувствуем за ней присутствие чего-то аналогичного мудрости, которой мы хотели бы обладать, чтобы утолить наше желание блага.

На более низкой ступени – поистине прекрасные произведения искусства, являющие пример целокупностей, где независимые друг от друга факторы совместно содействуют, недоступным пониманию способом, созданию единой красоты.

Наконец, чувство существования различных обязанностей всегда исходит из желания блага, которое едино, неизменно, равно себе, для каждого человека, от колыбели до могилы. Это желание, постоянно действуя в нас, возбраняет нам покорно принимать ситуации, в которых эти обязанности несовместимы. Мы либо прибегаем к обману, чтобы заставить себя забыть, что они существуют, либо бьемся напролом, чтобы из такой ситуации вырваться.

Созерцание подлинных произведений искусства, а еще больше – созерцание красоты мира, а еще больше – созерцание того неведомого блага, к которому мы стремимся, может поддержать нас в усилии постоянно мыслить о человеческом порядке, который должен быть нашей первостепенной целью.

Величайшие разжигатели насилия вдохновляли себя наблюдением за тем, как слепая механическая сила господствует во всем мироздании[39].

Рассмотрев мир лучше, чем они, мы найдем для себя большее воодушевление, если осмыслим, как бесчисленные слепые силы ограничиваются, как сочетаются в равновесии, как направляются на поддержание некоего единства чем-то таким, чего мы не понимаем, но при этом любим и называем красотою.

Если мы будем непрестанно сохранять в уме мысль об истинном человеческом порядке, размышляя о нем как о цели, ради которой мы обязаны, при необходимости, до конца пожертвовать собой, то окажемся в положении человека, который идет ночью без проводника, но непрестанно держа в уме направление, в котором должен следовать. Надежда такого человека крепка.

Этот порядок есть первая среди потребностей; он стоит даже выше потребностей в собственном смысле слова. Чтобы быть в состоянии его мыслить, нужно узнать другие потребности.

Первая характеристика, отличающая потребности от желаний, фантазий или греховных зависимостей, а пищу – от лакомств и от ядов, следующая: потребности ограниченны – как и пища, которая им соответствует. Скупцу никогда не хватает золота, но у каждого человека, если давать ему вволю хлеба, наступит рано или поздно момент, когда ему будет достаточно. Пища утоляет чувство голода. То же самое бывает и с пищей для души.

Вторая характеристика, связанная с первой, есть та, что потребности выстраиваются в виде пар противоположностей и должны сочетаться в некоем равновесии. Человек имеет потребность не только в пище, но и в промежутках между ее приемами. Он нуждается в тепле и в прохладе, в отдыхе и в упражнениях. То же касается и пищи для души.

То, что называют «праведной серединой», состоит в реальности в том, чтобы не удовлетворять ни одну ни другую из противоположных потребностей. Это карикатура на истинное равновесие, при котором противоположные потребности, одна и другая, удовлетворяются в их полноте[40].

II. Необходимой пищей человеческой души является свобода. Свобода в конкретном смысле слова состоит в возможности выбора. Речь идет, естественно, о реальной возможности выбора. Везде, где есть общественная жизнь, выбор неизбежно ограничивается правилами, которые диктует общественная польза.

Но свобода не становится большей или меньшей оттого, что границы ее стали уже или шире. Она обретает свою полноту в условиях, которые труднее измерить.

Нужно, чтобы правила были достаточно обоснованны и достаточно просты, чтобы любой желающий, если он обладает средней способностью внимания, мог понять, с одной стороны, пользу от этих правил, а с другой стороны, фактическую необходимость, которая обусловила их появление. Они должны исходить от авторитета, который не рассматривают как чуждый или враждебный, но любят как близкий тем, кем он руководит. Они должны быть достаточно устойчивыми, относительно немногочисленными, достаточно всеобщими, чтобы мысль могла усвоить их раз и навсегда, а не билась о них, как о закрытую дверь, всякий раз, когда необходимо принять решение.

При соблюдении этих условий свобода благонамеренных людей, пусть даже ограниченная фактически, для совести является совершенно полной. Ибо если правила укоренены в самом существе этих людей, мысли о запрещенных возможностях у них не возникают, и их не приходится отгонять, – точно так же, как выработанная воспитанием привычка не есть то, что отвратительно или опасно для здоровья, не воспринимается нормальным человеком как ограничение свободы в области питания. Только ребенок чувствует предел <как ограничение свободы>.