Бунт против матери тем сильнее, что зачастую мать теряет в глазах дочери авторитет. Девочка видит, что мать ждет, терпит, жалуется, плачет, устраивает сцены, и в повседневной реальности эта неблагодарная роль не влечет за собой торжества; если она жертва, ее презирают, если мегера, ненавидят; ее удел предстает прообразом пошлой повторяемости: жизнь в ней лишь глупо повторяется и никуда не движется; замкнувшись в своей роли хозяйки, она ставит предел расширению существования, она есть препятствие и отрицание. Дочь хочет не быть похожей на нее. Она преклоняется перед женщинами, избежавшими женского рабства, – актрисами, писательницами, преподавательницами; она увлекается спортом, учится, лазит по деревьям, рвет одежду, пытается соперничать с мальчиками. Чаще всего она находит себе верную подругу и поверяет ей свои секреты; эта дружба единственная и неповторимая, как любовная страсть, и обычно предполагает обмен сексуальными секретами: девочки обмениваются сведениями, которые им удается раздобыть, и обсуждают их. Нередко случается, что образуется треугольник, поскольку одна из девочек влюблена в брата подружки: так, в «Войне и мире» верная подруга Наташи, Соня, любит ее брата Николая. В любом случае такая дружба хранится в тайне; девочка в этот период вообще любит секреты и делает их из самых незначительных вещей: такова ее реакция на то, что от ее любопытства что-то скрывают; кроме того, это способ придать себе больше веса, к чему она всячески стремится; она пытается вмешиваться в жизнь взрослых, придумывает о них целые романтические истории, в которые сама верит лишь наполовину, но отводит себе в них значительную роль. Собираясь в группы, девочки стараются показать, что на презрение мальчиков они отвечают презрением: держатся отдельно от них, дразнят их, насмехаются. Но на самом деле девочке льстит, когда мальчики обращаются с ней как с равной, она стремится получить их одобрение. Ей хочется принадлежать к высшей касте. Отголоски того процесса, который в первобытных племенах подчинил женщину мужскому авторитету, слышатся в душе каждой девочки: она отвергает свою участь, трансценденция в ней осуждает абсурд имманентности. Ее раздражает, что ее заставляют следовать правилам приличия, носить неудобную одежду, закабаляют работой по хозяйству, останавливают все ее порывы; по этому поводу было проведено немало опросов, и почти все они[295] дали одинаковый результат: все мальчики – как когда-то Платон – говорят, что они ни за что на свете не хотели бы быть девочками; почти все девочки жалеют, что они не мальчики. По статистике, приведенной Хэвлоком Эллисом, только один мальчик из ста хотел бы быть девочкой, тогда как 75 % девочек предпочли бы сменить пол. Как явствует из опроса Карла Пипала (на который ссылается Бодуэн в своем труде «Детская душа»), из двадцати мальчиков в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет восемнадцать сказали, что согласны на что угодно, только бы не быть девочками, а из двадцати двух девочек десять хотели бы стать мальчиками; при этом они приводили следующие доводы: «Мальчикам лучше, они не страдают, как женщины… Мама бы больше меня любила… У мальчиков работа интереснее… Мальчики способнее к учебе… Я бы в шутку пугала девочек… Я бы больше не боялась мальчиков… Они свободнее… У мальчиков более интересные игры… У них удобнее одежда…» Последнее замечание приходится слышать часто: почти все девочки жалуются, что в платьях им неудобно, что они не могут в них свободно двигаться, должны постоянно следить, чтобы юбка не задиралась, а светлая одежда не пачкалась. В десять-двенадцать лет большинство девочек – поистине «неудавшиеся мальчики», дети-сорванцы, которым не дозволено быть мальчиками. Они не только страдают от этого как от несправедливого ущемления своих прав, их еще и принуждают к нездоровому образу жизни. Не получающий выхода избыток жизненных сил, невостребованная сила приводят к нервности; слишком степенные занятия не позволяют расходовать кипучую энергию; девочки скучают и от скуки, а также чтобы компенсировать мучительную неполноценность, предаются печальным и романтическим грезам; пристрастившись к этому легкому способу уйти от реальности, они теряют с ней связь; их чувства становятся экзальтированными и необузданными; не имея возможности действовать, они говорят, охотно перемежая серьезные разговоры с пустой болтовней; одинокие, «непонятые», они ищут утешения в нарциссизме: воображают себя героинями романа, восхищаются собой, жалеют себя; вполне естественно, что они становятся кокетками и притворщицами, причем оба эти недостатка усугубляются в момент полового созревания. Их дискомфорт выражается в капризах, приступах гнева, слезах; им нравится плакать – склонность к слезам сохраняется и у многих взрослых женщин – главным образом потому, что они любят разыгрывать из себя жертву: это одновременно и протест против своего сурового удела, и способ растрогать окружающих. «Девочки так любят плакать, что иногда даже плачут перед зеркалом, это доставляет им двойное наслаждение», – рассказывает монсеньор Дюпанлу. Большинство драм девочек связано с отношениями в семье; они стремятся разорвать свою связь с матерью: то питают к ней враждебность, то сохраняют острую нужду в ее покровительстве; им хочется безраздельно завладеть любовью отца; они ревнивы, ранимы, требовательны. Нередко они сочиняют целые романы, считают себя приемными детьми, а родителей – неродными, придумывают родителям тайную жизнь, грезят об их отношениях, любят воображать, будто мать не понимает отца, что он с ней несчастен и не нашел в ней той идеальной подруги, которой могла бы быть для него дочь, либо, наоборот, что мать права, считая отца грубым и неотесанным, что он внушает ей физическое отвращение. Фантазмы, притворство, детские трагедии, наигранный восторг, причуды – причины всего этого следует искать не в загадочной женской душе, а в положении девочки.
Странный опыт для индивида, воспринимающего себя как автономного субъекта, как трансценденцию, как абсолют, – обнаружить в себе в качестве раз навсегда данной сущности подчиненность; странный опыт для того, кто для себя полагает себя единым, – открыть себя для себя как инаковость. Именно это происходит с девочкой, когда она, познавая мир, осознает себя в нем как женщина. Предназначенная ей сфера со всех сторон замкнута, ограничена, подавлена миром мужчин: куда бы она ни кинула взор, за что бы ни взялась, она повсюду уткнется в потолок, а ее путь преградят стены. Божества мужчины так высоко на небесах, что на деле для него нет богов; девочка живет среди богов в человеческом обличье.
В таком положении находятся не только девочки. Так же живут негры в Америке: они лишь отчасти интегрированы в цивилизацию, которая при этом смотрит на них как на низшую касту; именно от этого горько страдает на заре своей жизни Биггер Томас[296] – от раз навсегда данной неполноценности, от проклятой инаковости, заложенной в цвете его кожи: он смотрит на пролетающие самолеты и знает, что небо для него закрыто, потому что он чернокожий. Девочка знает, что она не будет бороздить моря, не отправится к полюсу, что многие приключения и радости ей недоступны, потому что она – женщина, ей не повезло с рождения. Но между ними существует большое различие: негры восстают против своей судьбы, суровость которой не компенсируется никакими преимуществами; женщину же подталкивают к сообщничеству. Я уже упоминала[297], что в существующем, помимо подлинного отстаивания своей субъектности и суверенной свободы, присутствует также и неподлинная тяга отказаться, бежать от себя. Родители и воспитатели, книги и мифы, женщины и мужчины всячески расхваливают девочке услады пассивности, учат вкушать их с самого раннего детства; искушение становится все более лукавым, и она поддается ему тем более неизбежно, что порыв ее трансценденции наталкивается на самое суровое сопротивление. Но, принимая пассивность, она тем самым принимает без борьбы навязанную ей извне судьбу, и эта неизбежность ее пугает. Перед юношей, будь он честолюбивым, легкомысленным или робким, открыто широкое будущее: он будет моряком или инженером, останется в деревне или уедет в город, повидает мир, разбогатеет; глядя в будущее, где его ждут неожиданные возможности, он чувствует себя свободным. Девочка выйдет замуж, станет матерью, бабушкой; она будет заниматься домашним хозяйством точно так же, как ее мать, будет заботиться о детях, как заботились о ней самой: в двенадцать лет она уже точно знает, что ей уготовано, она будет жить день за днем, но строить свою жизнь ей не дано; она с любопытством, но и со страхом думает о жизни, все этапы которой предусмотрены заранее и к которой ее неминуемо приближает каждый день.
Именно поэтому девочку еще больше, чем ее братьев, заботят тайны пола; конечно, и мальчики страстно ими интересуются, но для них в будущем роль мужа и отца не станет главной; для девочки же вся ее судьба связана с браком и материнством, и, как только она начинает угадывать их тайны, ей кажется, что ее телу грозит чудовищная опасность. Магия материнства развеялась: рано или поздно, хуже или лучше, но она узнает, что ребенок зарождается в чреве матери не случайно и появляется на свет не по мановению волшебной палочки; она думает об этом с тревогой. Часто мысль о том, что внутри ее появится и будет расти тело-паразит, кажется ей уже не чудесной, а отвратительной; чудовищно вздутый живот приводит ее в ужас. А каким образом ребенок выйдет из нее? Даже если ей никогда не говорили о криках и страданиях рожениц, она кое-что подслушала, читала в Библии слова: «В муках будешь рожать детей своих»; она предчувствует какие-то невообразимые пытки, придумывает странные операции в области пупка; не успокаивает ее и предположение, что младенец выйдет через анальное отверстие: у девочек, представляющих себе таким образом процесс рождения ребенка, иногда бывают запоры на нервной почве. Не слишком помогут и точные объяснения: девочку будут преследовать картины огромного живота, разрывов, кровотечений. Чем богаче воображение ребенка, тем сильнее он страдает от таких видений; и ни одна девочка не может перенести их без содрогания. Колетт рассказывает, что однажды мать обнаружила ее лежащей в обмороке после того, как она прочитала описание родов у Золя:
