Симона Бовуар – Второй пол (страница 66)

Поскольку коллективные представления и, в частности, социальные типы обычно определяются парами противоположных терминов, двойственность будет присуща и вечной женственности. Коррелятом святой матери выступает жестокая мачеха, ангельской девушки – развратная девка: потому и говорят, что Мать – это Жизнь и что Мать – это Смерть, что всякая девственница есть чистый дух или плоть, предназначенная дьяволу.

Разумеется, выбор между двумя противоположными началами единого целого диктует обществу и его членам не реальность; в каждую эпоху, в каждом отдельном случае общество и индивид принимают решение в зависимости от своих потребностей. Зачастую они проецируют в перенятый миф установления и ценности, с которыми связаны сами. Так, патернализм, утверждающий, что место женщины у домашнего очага, определяет ее как чувство, внутренний мир, имманентность; на самом деле любой существующий – одновременно и имманентность, и трансценденция; когда ему не предлагают никакой цели или преграждают путь к ее достижению, когда ему не дают воспользоваться плодами его победы, трансценденция его впустую обращается в прошлое, то есть вновь впадает в имманентность; таков удел женщины при патриархате; но это отнюдь не ее предназначение, как рабство не есть предназначение раба. Развитие этой мифологии ясно видно у Огюста Конта. Отождествить Женщину с альтруизмом – значит гарантировать мужчине абсолютное право на ее преданность, значит навязать категорическое долженствование.

Не следует путать миф с выяснением значения; значение имманентно объекту; оно открывается сознанию в живом опыте, тогда как миф – это трансцендентная Идея, непостижимая для сознания. Когда Мишель Лейрис в «Возрасте мужчины» описывает свое видение женских органов, он дает нам значения, но не создает никакого мифа. Восхищение женским телом, отвращение к менструальной крови – это суждения о конкретной реальности. Нет никакой мифологии в опыте, обнаруживающем чувственные свойства женской плоти, и попытка выразить его через сравнение с цветами или камешками также не имеет ничего общего с мифом. Но сказать, что Женщина – это плоть, что плоть – это ночь и Смерть или что она – великолепие космоса, – значит отойти от земной правды и вознестись к пустым небесам. Ибо мужчина для женщины – тоже плоть, и женщина есть нечто иное, чем просто плотский объект; а плоть для каждого и в рамках каждого конкретного опыта обретает особые значения. Равным образом совершенно справедливо, что женщина – как и мужчина – укоренена в природе; она сильнее, чем мужчина, подчинена виду, ее животное начало более очевидно; но в ней, как и в нем, данность подчинена существованию; женщина тоже принадлежит к царству человеческому. Отождествлять ее с Природой – это просто предубеждение.

Мало найдется мифов, которые были бы столь выгодны господствующей касте: он оправдывает все привилегии этой касты и даже дает право ими злоупотреблять. Мужчинам не надо заботиться о том, чтобы облегчить страдания и тяготы, уготованные женщинам физиологией, поскольку так «угодно Природе»; под этим предлогом они делают положение женщины еще более жалким, например не признавая за ней никакого права на сексуальное удовольствие или заставляя ее работать, как вьючное животное[257].

Из всех этих мифов прочнее всего укоренился в мужских сердцах миф о женской «тайне». У него множество преимуществ. Прежде всего, он позволяет легко объяснить все, что кажется необъяснимым; мужчина, «не понимающий» женщину, счастлив подменить субъективный недостаток объективной помехой; вместо того чтобы признать свое невежество, он полагает, что вне его есть некая тайна: вот и алиби, тешащее одновременно и лень, и тщеславие. Тем самым влюбленное сердце избегает многих разочарований: если возлюбленная капризна, а речи ее глупы, все оправдывается тайной. Наконец, благодаря тайне поддерживается то негативное отношение, которое казалось Кьёркегору бесконечно предпочтительнее позитивного обладания: имея перед собой живую загадку, человек остается один – один со своими мечтами, надеждами, страхами, любовью, тщеславием; этот субъективный механизм, который может простираться от порока до мистического экстаза, является для многих более притягательным опытом, чем подлинные отношения с человеческим существом. На чем же зиждется столь полезная иллюзия?

Несомненно, в каком-то смысле женщина таинственна, «таинственна, как все на свете», по словам Метерлинка. Каждый человек – субъект только для себя самого; каждый может постичь в своей имманентности только себя самого: с этой точки зрения другой – всегда тайна. В глазах мужчин непроницаемость «для-себя-бытия» наиболее очевидна у женщины-другого; никакая симпатия не позволит им проникнуть в ее особый опыт: им никогда не суждено узнать, каково эротическое удовольствие у женщины, или недомогание при менструации, или родовые муки. На самом деле эта тайна обоюдна: в сердце любого мужчины как другого, как другого мужского пола, тоже есть нечто замкнутое в себе и непроницаемое для женщины; она не знает, что такое мужской эротизм. Но согласно установленному нами всеобщему правилу мужчины осмысляют мир через категории, которые со своей точки зрения считают абсолютными: здесь, как и везде, они упускают из виду обоюдность. Будучи тайной для мужчины, женщина рассматривается как тайна-в-себе.

По правде говоря, ее положение особенно предрасполагает к такому восприятию. Ее физиологический удел очень сложен; сама она переживает его как некий посторонний процесс; тело не является для нее ясным выражением ее «я»; в нем она чувствует себя отчужденной; связь, соединяющая во всяком индивиде физиологическую и психическую жизнь или, вернее, соотношение между фактичностью и свободой индивида, – самая трудная загадка человеческого удела, и именно в женщине она дана самым неочевидным образом.

Но то, что именуют тайной, есть не субъективное одиночество сознания и не загадка органической жизни. Истинный свой смысл это слово приобретает на уровне коммуникации: оно несводимо к полному молчанию, ночи, отсутствию; оно предполагает некое присутствие, невнятный лепет, которому не удается явить себя. Утверждение, что женщина есть тайна, означает не то, что она молчит, но что язык ее невнятен; она здесь, но ее скрывает завеса; она существует вне этих смутных проявлений. Кто она? Ангел, демон, боговдохновенная, актриса? Предполагается, что либо ответы на эти вопросы найти невозможно, либо, скорее, ни один из ответов не будет адекватным, поскольку сама сущность женщины глубоко двойственна; в сердце своем она неопределима сама для себя: она – сфинкс.

Факт тот, что она была бы сильно озадачена, если бы ей пришлось решать, кто она есть; этот вопрос не предполагает ответа; но не потому, что скрытая истина слишком изменчива, а значит, неуловима: просто в этой области нет истины. Существующий есть только то, что он делает; возможное не выходит за рамки действительного, сущность не предшествует существованию; человек в своей чистой субъективности есть ничто. Его мерят по его поступкам. О крестьянке можно сказать, что она хорошая или плохая работница, об актрисе – что она талантлива или бездарна, но если рассматривать женщину в ее имманентном присутствии, о ней нельзя сказать абсолютно ничего, она вне любой квалификации. Но в любовных и супружеских отношениях, во всех отношениях, где женщина зависима, где она – другой, ее воспринимают именно в ее имманентности. Поразительно, что в приятельнице, коллеге, сотруднице нет никакой тайны; зато если зависимым является мужчина, если, например, молодой человек предстает несущностным объектом по отношению к мужчине или женщине старше или богаче его, он тоже окутывается тайной. И это раскрывает нам основу женской тайны: она экономического порядка. Чувство само по себе тоже есть ничто. «В области чувств реальное не отличается от воображаемого, – пишет Жид. – И если для того, чтобы любить, достаточно вообразить, будто любишь, то, когда любишь, достаточно сказать себе, что ты воображаешь, будто любишь, и тотчас любовь твоя станет чуть меньшей…»[258] Различие между реальным и воображаемым возникает только в конкретном поведении. Мужчина, занимающий в этом мире привилегированное положение, имеет возможность активно выражать свою любовь; очень часто он содержит женщину или, по крайней мере, помогает ей; женившись, он дает ей положение в обществе; он делает ей подарки; его экономическая и социальная независимость позволяет ему проявлять инициативу, придумывать: г-н де Норпуа, разлученный с г-жой де Вильпаризи, проводил в дороге целые сутки, чтобы с ней встретиться; нередко мужчина занят, а женщина живет в праздности: он дарит ей время, которое проводит с ней; она же берет его – с радостью, со страстью или просто ради развлечения? Принимает ли она его благодеяния из любви или из корысти? Любит ли она мужа или замужнее состояние? Конечно, и те доказательства, что дает мужчина, двойственны: приносит ли он тот или иной дар из любви или из жалости? Но если женщина обычно находит в общении с мужчиной множество преимуществ, то для мужчины общение с женщиной полезно лишь постольку, поскольку он ее любит. То есть по его поведению в целом можно примерно оценить степень его привязанности. Тогда как женщина почти не имеет возможности заглянуть глубоко в свое сердце; в зависимости от настроения она будет по-разному относиться к своим чувствам, и до тех пор, пока она переживает их пассивно, ни одно из их толкований не будет более истинным, чем любое другое. В тех довольно редких случаях, когда экономические и социальные преимущества на ее стороне, с тайной все обстоит наоборот, и это показывает, что связана эта тайна не с данным полом, а с определенным положением. Для многих женщин пути трансценденции перекрыты: поскольку они ничего не делают, они ничем и не делаются; они без конца спрашивают себя, чем могли бы стать, что подводит их к вопросу, чем они являются: это праздный вопрос; мужчине не удается обнаружить эту скрытую сущность только потому, что ее просто-напросто не существует. Женщину держат на обочине мира, а потому она не может объективно определить себя через мир, и тайна ее скрывает одну лишь пустоту.