Симона Бовуар – Второй пол (страница 65)

Ибо и он сам тоже испытывает себя как незамутненная свобода. Все остальные – и это один из важнейших моментов – полагают себя как трансцендентности, но чувствуют себя в плену чего-то непроницаемого, живущего в их сердце: они переносят на женщину это «непробиваемое ночное ядро». У Монтерлана мы видим описанный Адлером комплекс, из которого рождается плотное лицемерие, – и эту совокупность притязаний и страхов он воплощает в женщине; он испытывает к ней то отвращение, какое боится почувствовать к себе самому; он стремится растоптать в ней возможное свидетельство собственной неполноценности; он хочет, чтобы его спасло презрение; женщина – это яма, куда он сбрасывает всех обитающих в нем чудовищ[255]. Жизнь Лоуренса показывает, что он страдал аналогичным комплексом, только чисто сексуального свойства: женщина в его творчестве имеет ценность компенсаторного мифа; благодаря ей превозносится мужественность, в которой писатель был не вполне уверен; описывая Кэт у ног дона Сиприано, он считает, что как мужчина торжествует над Фридой; он тоже не допускает, чтобы подруга могла в нем усомниться: если бы она оспорила его цели, он бы, наверное, сам перестал в них верить; ее роль – ободрять и утешать его. Он просит у нее мира, покоя, веры, как Монтерлан просит уверенности в собственном превосходстве: они требуют того, чего им не хватает. У Клоделя веры в себя вполне достаточно; он робок только наедине с Богом. А потому у него нет и следа борьбы полов. Мужчина смело принимает на себя бремя женщины: она для него – возможность искушения или спасения. Для Бретона, судя по всему, истинность человека определяется живущей в нем тайной; ему нравится, что Надя видит ту звезду, к которой он идет, звезду, похожую на «сердце цветка без сердца»; он узнает себя в том, что ускользает из-под контроля воли и разума, – в мечтах, предчувствиях, стихийном течении внутреннего языка: женщина есть осязаемый образ этого неявного присутствия, бесконечно более важного, чем ее сознательная личность.

Стендаль же спокойно равен самому себе; но он нуждается в женщине, как и женщина в нем, чтобы его распыленное существование собралось в едином образе и в единой судьбе; мужчина достигает бытия как бытия-ради-другого; но нужно, чтобы другой даровал ему свое сознание; другие мужчины слишком равнодушны к себе подобным, и только влюбленная женщина открывает любимому сердце и поселяет его там целиком. Все рассмотренные нами писатели, кроме Клоделя, обретающего лучшего свидетеля в Боге, ждут, чтобы женщина, по выражению Мальро, лелеяла в них то «несравненное чудовище», какое ведомо только им одним. В сотрудничестве или борьбе мужчины противостоят друг другу в общем. Монтерлан для себе подобных – писатель, Лоуренс – доктринер, Бретон – глава школы, Стендаль – дипломат или остроумец; женщина же открывает в одном великолепного и жестокого принца, в другом – волнующего фавна, в третьем – бога, или солнце, или существо «черное и охладевающее, словно герой, поверженный у ног Сфинкса»[256], в четвертом, наконец, – соблазнителя, сердцееда, любовника.

Для каждого из них идеальной женщиной будет та, что наиболее точно воплотит в себе Другого, способного открыть мужчине его самого. Монтерлан, солярный дух, ищет в ней чисто животного начала; Лоуренс, дух фаллический, требует, чтобы она вобрала в себя женский пол вообще; Клодель определяет ее как душу-сестру; Бретону мила Мелюзина, уходящая корнями в природу, свои надежды он возлагает на женщину-ребенка; Стендаль хочет, чтобы любовница была умной, образованной, свободной духовно и нравственно – равной ему. Но единственный земной удел, уготованный и равный и женщине-ребенку, и душе-сестре, и женщине-вульве, и женщине-животному, – это всегда мужчина. Каково бы ни было эго, ищущее себя в ней, оно может обрести себя, только если она согласится стать его горнилом. От нее в любом случае требуется самозабвение и любовь. Монтерлан согласен умилиться женщиной, позволяющей ему оценить его мужскую силу; Лоуренс поет пламенный гимн в честь той, что отрекается от себя в его пользу; Клодель превозносит женщину-вассала, служанку, преданную душу, которая покоряется Богу, покорившись мужчине; Бретон ждет от женщины спасения человечества, ибо она способна на самую всеобъемлющую любовь к своему ребенку и возлюбленному; и даже у Стендаля героини впечатляют больше, чем герои-мужчины, потому что отдаются страсти с большим неистовством и самозабвением; они помогают мужчине свершить свою судьбу, подобно тому как Пруэз способствует спасению Родриго; в романах Стендаля им часто случается спасать своих возлюбленных от разорения, тюрьмы или смерти; Монтерлан и Лоуренс считают самоотверженность долгом женщины; Клодель, Бретон и Стендаль не столь надменны: они восхищаются этим самопожертвованием как результатом великодушного выбора; они хотят его, но не считают, что его заслужили; однако все их произведения – кроме удивительной «Ламьель» – говорят о том, что они ждут от женщины того самого альтруизма, которым восхищался и который вменял ей в обязанность Конт; в этом альтруизме, по его мнению, заключены одновременно и ее очевидная приниженность, и ее сомнительное превосходство.

Мы могли бы привести еще множество примеров, и пришли бы к тем же самым выводам. Давая определение женщине, каждый писатель определяет свою общую этику и свое частное представление о себе самом; кроме того, зачастую именно в ней он запечатлевает расстояние, отделяющее его видение мира от его эгоистических мечтаний. Отсутствие или незначительная доля женского начала в творчестве писателя сами по себе симптоматичны; оно чрезвычайно важно, когда вбирает в себя все аспекты Другого, как у Лоуренса; оно сохраняет это значение, если женщина воспринимается просто как другой человек, но автора интересует ее собственный жизненный путь, как у Стендаля; и оно лишается смысла в эпоху, подобную нашей, когда частные проблемы каждого отходят на второй план. Однако женщина в качестве Другого еще играет определенную роль – в той мере, в какой каждому мужчине необходимо осознать себя, пусть даже для того, чтобы себя преодолеть.

Глава III

Миф о женщине играет значительную роль в литературе, но каково его значение в повседневной жизни? В какой мере затрагивает он нравы и индивидуальное поведение людей? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно уточнить, как он соотносится с реальностью.

Существуют различные виды мифов. Этот миф, сублимирующий такой неизменный аспект человеческого удела, как «рассечение» человечества на две категории индивидов, есть миф статический; он проецирует на платоновское небо реальность, познанную на опыте или теоретически осмысленную на основе опыта; на место факта, ценности, значения, понятия, эмпирического закона он ставит трансцендентную, вневременную, неизменную, необходимую Идею. Идею эту невозможно оспорить, поскольку она располагается вне данного; она содержит в себе абсолютную истину. Разрозненному, случайному, множественному существованию разных женщин мифологическое мышление противопоставляет единую, застывшую вечную женственность; и если в данное ей определение не укладывается поведение женщин из плоти и крови, то это их вина: вместо того чтобы признать женственность отвлеченной категорией, женщин объявляют неженственными. Аргументы опыта бессильны против мифа. В то же время миф в определенном смысле коренится в опыте. Так, вполне точно утверждение, что женщина иная, чем мужчина, и что эта ее инаковость конкретно переживается в желании, объятии, любви; но реальная связь есть связь обоюдная; именно в этом своем качестве она порождает подлинные драмы: через эротику, любовь, дружбу и их противоположности – разочарование, ненависть, соперничество – она предстает борьбой сознаний, каждое из которых считает себя сущностным, предстает признанием подтверждающих друг друга свобод, неопределенным переходом от вражды к сообщничеству. Полагать Женщину – значит полагать абсолютного Другого, без взаимности, и, вопреки опыту, не признавать в ней субъекта, себе подобное существо.

В конкретной реальности женщины проявляются в разных аспектах, но каждый сотворенный о женщине миф претендует на то, чтобы охватить ее целиком; каждый считает себя единственным, вследствие чего существует множество несовместимых друг с другом мифов, а мужчины в задумчивости созерцают странную противоречивость идеи женственности; поскольку в любой женщине отчасти присутствуют многие архетипы, каждый из которых претендует на воплощение ее единственной истины, мужчины, глядя на своих подруг, испытывают давнее недоумение софистов, которые не могли понять, как человек может быть одновременно блондином и брюнетом. Переход к абсолюту выражается уже в общественных представлениях: отношения здесь легко фиксируются в классах, а функции – в типах, подобно тому как в детском мышлении любые связи фиксируются в предметах. Например, патриархальное общество, основанное на сохранении вотчины, обязательно предполагает, помимо людей, владеющих имуществом и передающих его по наследству, наличие мужчин и женщин, вырывающих его из рук владельцев и пускающих в свободное обращение; мужчин – авантюристов, мошенников, воров, спекулянтов – сообщество обычно осуждает; женщины же, пользуясь своей эротической привлекательностью, имеют возможность, не выходя за рамки закона, побуждать молодых людей и даже отцов семейств транжирить свое достояние; они присваивают их богатства или завладевают наследством; поскольку роль эта считается пагубной, тех, кто ее играет, именуют «дурными женщинами». На самом деле у другого семейного очага – в доме отца, братьев, мужа, любовника – они, наоборот, могут выглядеть ангелами-хранителями; какая-нибудь куртизанка, обирающая богатых банкиров, оказывается меценаткой для художников и писателей. Двойственность таких персонажей, как Аспазия и г-жа де Помпадур, нетрудно понять в рамках конкретного опыта. Но если полагать, что женщина есть самка богомола, мандрагора, демон, то разум повергается в недоумение, обнаружив в ней музу, богиню-мать, Беатриче.