Симона Бовуар – Второй пол (страница 61)

Волосы жены моей – костер в ночи, Мысли ее – зарницы, Талия – как у песочных часов. …Меж бедер жены моей – морская трава и сладости древних, А очи жены моей полнятся духом саванны.

Но прежде всего и помимо всего она – красота. Красота для Бретона – это не идея, которую созерцают, но реальность, которая выявляется – а значит, и существует – только через страсть; красота мира существует только благодаря женщине.

«Существует особое горнило человеческого духа, парадоксальное пространство, где союз двух свободно выбравших друг друга существ придает всем вещам яркие цвета, вроде бы ими утраченные; при этом можно продолжать чувствовать одиночество, повторяя фантазии природы, которая, например, в кратерах вулканов Аляски хранит снег под пеплом; в пределах этого метафизического пространства я надеялся когда-то отыскать новую красоту, красоту, предназначенную только для страсти»[249].

«Конвульсивная красота будет невинно-эротичной, возбужденно-спокойной, волшебно-будничной – или ее не будет вовсе».

Все приобретает свой смысл благодаря женщине. «С помощью любви, и только с ее помощью осуществляется в самой высокой степени слияние существования и сущности». Оно осуществляется для любовников и одновременно распространяется на весь мир. «Способность воссоздавать, многокрасочно воспринимать весь мир в одной личности – а именно это дает любовь – пучком лучей освещает движение человечества вперед». Для всех – или почти для всех – поэтов женщина олицетворяет природу; но, по Бретону, она не только выражает, но и высвобождает ее. Ибо природа не говорит ясным языком, и нужно проникнуть в ее тайны, чтобы уловить ее истину, иначе говоря, ее красоту: поэзия – это не просто ее отражение, но скорее ключ; и женщина здесь ничем не отличается от поэзии. Поэтому она – необходимый посредник, без которого вся земля безмолвствует: «Для меня природа будет пламенеть или угасать, служить мне или враждовать со мной, в зависимости от того, взмывают ли ввысь или опадают языки костра любви, той единственной истинной любви, которая пробуждается к одному существу и никогда не гаснет. Когда такой любви со мной не было, я видел абсолютно пустые небеса… Стоит огненному ирису вырваться из моих глубин, и обретает ценность все, что реально существует… Я вижу, испытывая счастливое головокружение, только твои ладони, протянутые к ярко разгоревшимся веточкам, твои прозрачные руки, застывшие в полете над огнем моей жизни». Каждая любимая женщина для Бретона чудо природы: «Маленький папоротник, приникший к внутренней стенке самого старого… колодца из тех, что я когда-либо видел». «…Что-то ослепительное и такое важное, что могло лишь вызвать воспоминание… о великой природной физической потребности и при этом нежнейшим образом навести на мысль о некоторых высоких цветах, только начинающих распускаться». Но и наоборот, любое чудо природы напоминает о возлюбленной: именно ее он прославляет, приходя в умиление от грота, цветка, горы. Всякое различие между женщиной, греющей руки на площадке Тейде, и самим Тейде стирается. Мольба поэта обращена сразу к обоим: «О мой Тейде, мой прекрасный вулкан! Прими мою жизнь!.. О вулкан – уста неба и ада, – я люблю твою непредсказуемость, твою способность то наделить неземной красотой обнаженную женщину, то уничтожить все вокруг».

Красота есть нечто большее, чем красота; она сливается с «глубокой ночью познания»; она – истина и вечность, абсолют; женщина высвобождает не временной и случайный аспект мира, но его необходимую сущность, сущность не застывшую, как ее представлял себе Платон, но «возбужденно-спокойную». «Нет у меня иного богатства, кроме ключа к этому безграничному лугу страсти. С той поры, как я знаю тебя, на этом лугу есть единственный цветок, и амплитуды его колебаний – все выше, выше! – будут качать меня до самой смерти… Потому что мужчина и женщина, роли которых мы обязаны с тобой исполнять не отступая, будут скользить до конца жизненной тропинки в косых лучах жизни, по шелковой траве, бегущей сейчас от нас к рощице… Самая великая надежда, вобравшая в себя все другие, – знать, что таинство союза возможно для каждой четы и каждая будет хранить свою тайну вечно. Уверен, абсолютный дар, врученный одним существом другому, невозможный без взаимности, для всех будет единственным (естественным ли, сверхъестественным ли) мостом, переброшенным через луг жизни».

Итак, женщина, благодаря любви, что она внушает и разделяет, – это единственное возможное спасение для каждого мужчины. В «Звезде кануна» ее миссия расширяется и уточняется: она призвана спасти человечество. Бретон во все времена вписывался в традицию Фурье, который, требуя реабилитации плоти, превозносит женщину как эротический объект; естественно, что он приходит к сенсимонистской идее о женщине возрождающей. В современном обществе мужчина господствует настолько, что в устах какого-нибудь Гурмона сказать о Рембо: «Девчоночий темперамент!» – звучит оскорблением. И все же «пришло время стать на сторону женских идей, а не мужских, что с таким шумом переживают ныне свой крах… Потерянная, забытая женщина – а ведь ее песня звучит в сердце мужчины, но сколько испытаний обоим им надо пройти, чтобы обрести друг друга… Сначала женщине необходимо найти самое себя, научиться узнавать себя в адской круговерти, где она – если не поможет себе сама – станет жертвой жадных мужских взглядов».

Роль, которую ей следовало бы исполнять, – это прежде всего роль миротворческая. «Меня всегда поражало, почему в такие моменты не поднимает голос женщина, почему не решается она использовать два бесценных своих преимущества – любовь мужчины и доверие ребенка? Какой авторитет для грядущего имел бы громкий голос тревожного протеста… Когда же наконец придет просто женщина и совершит иное чудо – протянет руку меж враждующими и скажет: „Вы же братья!“» Если сегодня женщина предстает неприкаянной, неуравновешенной, то лишь в результате того, как обращаются с ней тираны-мужчины; но она по-прежнему обладает чудотворной силой, потому что уходит корнями к живым источникам жизни, секреты которых мужчинами утрачены. «Мелюзина, конечно, связана с тревогами земной жизни, но ее держит морское дно – то каменными глыбами, то морскими водорослями, то мягко устланным гнездышком. Поэтому я взываю именно к ней, мне кажется, только ей под силу искупить зло, творимое нашей дикой эпохой. Мелюзина – настоящая женщина, но женщина сегодняшнего дня, лишенная достойного ее места, пленница своих извилистых корней, но зато благодаря им прочно связанная со стихийными силами природы. Она лишена достойного места только потому, что так угодно общественной легенде, согласно которой ее должен постоянно вожделеть, ревновать мужчина».

Итак, сегодня настало время взять сторону женщины; и, не дожидаясь, пока будет восстановлена ее истинная ценность в жизни, следует «решительно выступить в искусстве против мужчины и за женщину». «Женщина-ребенок. Обязанность искусства – готовить империю страсти именно для появления такой женщины». Почему женщина-ребенок? Бретон объясняет нам это: «Я предпочитаю говорить о женщине-ребенке не потому, что хотел бы противопоставить ее другой женщине; просто именно в ней – и только в ней! – столь прозрачна иная[250] призма мировидения…»

В той мере, в которой женщина просто уподоблена человеческому существу, она так же, как и существа мужского пола, окажется бессильна спасти этот терпящий бедствие мир; только женственность как таковая привносит в цивилизацию тот самый другой элемент, который есть истина жизни и поэзии и который только и может освободить человечество.

Поскольку перспектива Бретона – исключительно поэтическая, женщину он рассматривает исключительно как поэзию, то есть как другое. И сколько ни задавайся вопросом о ее судьбе, ответ будет таиться в идеале взаимной любви: у нее нет иного призвания, кроме любви; в этом нет никакого принижения, поскольку призвание мужчины – тоже любовь. Между тем хотелось бы знать, является ли и для нее любовь ключом к миру, откровением красоты; найдет ли она эту красоту в своем любовнике? Или в своем собственном образе? Будет ли она способна на поэтическую деятельность, осуществляющую поэзию через доступное чувствам существо, – или ограничится одобрением творчества своего партнера? Она – «поэзия-в-себе», в непосредственном, то есть поэзия для мужчины; но нам неизвестно, является ли она поэзией для себя. Бретон не говорит о женщине как о субъекте. Он также никогда не упоминает образа дурной женщины. Все его творчество – за исключением нескольких манифестов и памфлетов, где он клянет человеческое стадо, – посвящено не перечню поверхностных форм сопротивляемости мира, но раскрытию его потаенной истины; и женщина интересует его лишь потому, что она – наилучшие «уста». Глубоко укорененная в природе, близкая к земле, она представляется также и ключом к запредельному миру. У Бретона присутствует тот же эзотерический натурализм, что у гностиков, видевших в Софии начало искупления и даже творения, что и у Данте, избравшего в проводники Беатриче, или у Петрарки, осиянного любовью к Лауре. Именно поэтому существо, наиболее глубоко укорененное в природе, наиболее близкое к земле, является одновременно и ключом к запредельному миру. Она – Истина, Красота, Поэзия, то есть – Все; и снова все, принявшее облик другого, Все – кроме самой себя.