Симона Бовуар – Второй пол (страница 60)

В «Приключениях Софии» есть одно место, где в сжатой форме изложена практически вся клоделевская концепция. Бог, читаем мы, даровал женщине «лицо, которое, каким бы далеким и искаженным оно ни было, являет некий образ ее совершенства. Он сделал ее желанной. Он соединил в ней конец и начало. Он сделал ее хранительницей своих замыслов и наделил способностью дать мужчине тот созидательный сон, во время которого была задумана и она сама. Она – опора судьбы. Она – дар. Она – возможность обладания… Она – связующее звено в тех узах любви, что никогда не перестанут соединять Создателя с Его творением. Она Его понимает. Она – душа, что видит и действует. В какой-то мере она разделяет с Ним терпение и власть над творением».

С одной стороны, кажется, что невозможно вознести женщину на большую высоту. Но по сути, Клодель всего лишь выражает в поэтической форме слегка модернизированную католическую традицию. Как мы уже говорили, земное предназначение женщины нисколько не мешает ее автономности в сверхъестественном плане; но и наоборот, признавая последнюю, католик считает себя вправе в этом мире сохранять мужские прерогативы. Почитая женщину в Боге, в этом мире к ней будут относиться как к прислуге; более того, чем больше будут требовать от нее полного подчинения, тем вернее наставят на путь спасения. Посвятить себя детям, мужу, дому, родовому имению, родине, Церкви – такова ее доля, доля, всегда отводившаяся ей буржуазией; мужчина отдает свою деятельность, женщина – саму себя; освятить эту иерархию волей Господней – значит не изменить ее, а, напротив, пытаться утвердить ее в вечности.

IV. Бретон, или Поэзия

Несмотря на пропасть, отделяющую религиозный мир Клоделя от поэтического пространства Бретона, существует определенная аналогия в том, какая роль в них отведена женщине: она – возмущающий спокойствие элемент; она вырывает мужчину из сна имманентности; она – уста, ключ, врата, мост: Беатриче, открывающая Данте потусторонний мир. «Любовь мужчины к женщине, если мы понаблюдаем секунду за чувственным миром, по-прежнему загромождает небо гигантскими хищными цветами. И для духа, постоянно испытывающего потребность считать себя в надежном убежище, она остается опаснейшим камнем преткновения». Любовь к другой ведет к любви к Другому. «Когда избирательная любовь к тому или иному существу достигает наивысшей точки, открываются шлюзы, выпуская на волю поток любви к человечеству…» Но для Бретона запредельный мир – не далекое, чуждое небо: он прямо здесь, он открывается тому, кто умеет отодвинуть завесу обыденности; в частности, иллюзию ложного знания рассеивает эротика. «В наши дни сексуальный мир… все так же, насколько я знаю, противопоставляет нашей воле проникнуть в мир свое непробиваемое ночное ядро». Столкнуться с тайной – это единственный способ ее обнаружить. Женщина есть загадка и загадывает загадки; из множества ее лиц складывается «единое и единственное существо, в котором нам дано лицезреть последнее воплощение Сфинкса»; а потому она – откровение. «Ты была самим образом тайны», – говорит Бретон любимой женщине. И немного далее: «Еще не зная, в чем могло заключаться откровение, которое ты несла мне, я уже знал, что это – откровение». Иными словами, женщина есть поэзия. Эту роль она играет и у Жерара де Нерваля, но в «Сильвии» или в «Аврелии» она принимает очертания воспоминания или призрака, потому что греза, более истинная, чем реальность, не полностью с нею совпадает; у Бретона же совпадение абсолютно: есть только один мир; поэзия объективно присутствует в вещах, а женщина, безусловно, существо из плоти и крови. Ее встречают не в полудреме, но во время бодрствования, среди самого обычного дня, обозначенного в календаре, как и все прочие дни, определенным числом – 5 апреля, 12 апреля, 4 октября, 29 мая, – и в обыденной обстановке: в кафе, на улице. Но ее всегда отличает какая-то необычная черта. Надя, «в отличие от остальных прохожих, идет с высоко поднятой головой… Она прелюбопытно накрашена… Я никогда не видал такие глаза»[244]. Бретон обращается к ней. «Она улыбается, но очень таинственно и, я бы сказал, словно со знанием дела». А вот в «Безумной любви»: «Вошедшая женщина была окутана дымкой; может быть, одета в нечто огненное с язычками дыма?.. Я могу утверждать, что на этом месте 29 мая 1934 года сидела возмутительно прекрасная женщина»[245]. И поэт сразу понимает, что ей предстоит сыграть некую роль в его судьбе; иногда эта роль мимолетна, второстепенна, как у девочки с глазами Далилы из «Сообщающихся сосудов»; но даже и тогда вокруг нее происходят маленькие чудеса: в день, когда у Бретона назначено свидание с этой Далилой, он читает в газете доброжелательную статью, подписанную давно потерянным из виду другом по имени Самсон. Иногда чудеса множатся; предвестьем появления незнакомки 29 мая, той ундины из мюзик-холла, что выступала в номере с плаванием, стал услышанный в ресторане каламбур, построенный на созвучии «Ondine – on dîne»[246]; а ее первый большой выход с поэтом был в мельчайших подробностях описан в стихах, сочиненных им одиннадцать лет назад. Самая невероятная колдунья у него – Надя; она предсказывает будущее, с ее губ слетают те же слова и образы, о которых в этот миг думает ее друг; ее сны и рисунки – прорицания. «Я блуждающая душа», – говорит она; она идет по жизни, «опираясь лишь на самую чистую интуицию и без передышки руководствуясь чудом»; вокруг нее беспристрастный случай в изобилии сеет странные события; она так изумительно свободна от соблюдения приличий, что презирает законы и разум – и кончает жизнь в сумасшедшем доме. То был «свободный гений вроде тех духов воздуха, с которыми посредством некоторых магических действий можно соединиться лишь на мгновение, но которым не следует покоряться целиком». Из-за этого ей не удается до конца сыграть свою женскую роль. Ясновидящая, боговдохновенная пифия, она слишком близка к тем ирреальным созданиям, что посещали Нерваля; она отворяет врата в сверхъестественный мир, но бессильна дать его, потому что не умеет отдаться сама. Женщина осуществляет себя в любви, и достичь ее по-настоящему можно только в любви; она вбирает в себя все, если она особенная, и принимает особую судьбу, а не плывет по миру, не ведая корней. Ее красота достигает предела в тот ночной час, когда «она – совершенное зеркало, в котором все, что было, все, что призвано быть, восхитительно погружается в то, что будет на этот раз». Для Бретона «найти место и формулу» смешивается с «овладеть истиной в душе и теле». И это овладение возможно только во взаимной любви – любви, разумеется, плотской. «Портрет любимой женщины должен быть не только картиной, которой улыбаешься, но и оракулом, который вопрошает»; оракулом же он будет, лишь если сама женщина есть нечто иное, чем идея или образ; она должна быть «краеугольным камнем материального мира»; для умеющего видеть сам этот мир – поэзия, и ему в этом мире нужна реальная Беатриче. «Только взаимной любви под силу создать полное магнитное поле, над которым ничто не властно; только она превращает плоть в солнечный отсвет другой плоти, а интеллект – в неиссякаемый, щедрый, вечно свежий источник, призванный орошать красоту – будь то календула или тимьян»[247].

Эта нерушимая любовь может быть только единственной. Парадокс позиции Бретона в том, что, от «Сообщающихся сосудов» до «Звезды кануна», он упорно посвящает единственную и вечную любовь разным женщинам. Но, по его мысли, к неправильному выбору мужчину ведут общественные обстоятельства, препятствующие свободе выбора; впрочем, ошибаясь снова и снова, он на самом деле ищет одну женщину. И если он станет перебирать в памяти любимые лица, то «среди всех этих женских лиц увидит лишь одно: последнее[248] любимое лицо». «Сколько раз, однако, мог я наблюдать, что под совсем непохожей внешностью в каждом из этих лиц ищет воплощения одна общая, самая исключительная черта». Ундину из «Безумной любви» он спрашивает: «Вы ли эта незнакомка? Сегодня ли вы должны были прийти?» Но в «Звезде кануна» читаем: «Ты помнишь, впервые увидев тебя, я – без малейших колебаний – сразу тебя узнал». В совершенном, обновленном мире чета влюбленных, в силу взаимного и абсолютного дара, была бы нерасторжима; раз возлюбленная – это все, откуда возьмется место для другой? Она есть и эта другая тоже, и в тем более полной мере, чем более она будет самой собой. «Необычное неотделимо от любви. Поскольку ты моя единственная, ты всегда будешь для меня другой – самой собой, но другой. Разнообразие столь непохожих цветов – это все ты, – и среди них – в красном пеньюаре, в сером, обнаженную – я тебя, изменчивая, всегда люблю». А в связи с другой, но столь же единственной женщиной Бретон пишет: «Взаимная любовь, как я ее себе представляю, – чудодейственная система зеркал, которые посылают мне в многообразных неожиданных ракурсах отражение моей любимой – облагороженной тем, что ее окружает, обожествленной моим желанием».

Эта единственная женщина, одновременно плотская и искусственная, принадлежащая природе и человеческому роду, обладает той же колдовской силой, что и двусмысленные предметы, которые так любили сюрреалисты: она подобна ложке-туфельке, или столу-волку, или мраморному сахару, найденному поэтом на барахолке или привидевшемуся ему во сне; она посвящена в тайну привычных предметов, внезапно раскрывающих свою истину, а также в тайну растений и камней. В ней – все: