Симона Бовуар – Прелестные картинки (страница 23)

И у меня так горели глаза; я обожала заходить в магазины, тешить взор обилием тканей, прогуливаться по шелковистым лугам, изукрашенным фантастическими цветами; по моим рукам струилась нежность мохера и козьей шерсти, прохлада полотна, изящество батиста, тепло бархата. Она любила эти райские сады, устланные роскошными материями, где под тяжестью карбункулов гнулись ветви, именно поэтому у нее быстро нашлись слова, чтобы говорить о них. А сейчас она жертва собственных рекламных слоганов. Профессиональная болезнь: если меня привлекает обстановка или вещь, я спрашиваю себя, чем это мотивировано. Она чует ловушку, мистификацию, все эти изыски утомляют и в конце концов раздражают ее. Кончится тем, что мне все опротивеет…

Все же она остановилась перед замшевой курткой неуловимого цвета: цвета тумана, цвета времени, цвета платьев сказочной принцессы.

– Какая красота!

– Купи. Но это не подарок. Я хочу подарить тебе что-нибудь бесполезное.

– Нет, не хочу.

Желание уже покинуло ее: куртка утратит свой неповторимый оттенок, свою бархатистость, стоит отделить ее от труакара[24] в тонах палой листвы, от пальто из гладкой кожи, от ярких шарфов, которые обрамляют ее в витрине; каждый из выставленных предметов притягивает Лоранс как часть ансамбля.

Она показывает на магазин фотоаппаратов:

– Зайдем. Ничто не доставит большей радости Катрин.

– Разумеется, не может быть и речи о том, чтобы лишить ее рождественского подарка, – говорит Жан-Шарль озабоченно. – Но, уверяю тебя, следует принять меры.

– Обещаю тебе подумать.

Они покупают аппарат, несложный в обращении. Зеленый сигнал показывает, что освещение достаточное; если слишком темно, сигнал становится красным; ошибиться невозможно. Катрин будет довольна. Но я хотела бы дать ей иное: надежность, счастье, радость жизни. Я продаю именно это, когда создаю рекламу. Ложь. В витринах предметы еще хранят ореол, который осеняет их на отлакированной картинке. Но берешь в руку – и волшебство исчезает, это всего лишь лампа, зонтик, фотоаппарат. Недвижный, холодный.

У «Манон Леско» переполнено: женщины, несколько мужчин, пары. Вот молодожены: они обмениваются влюбленными взглядами, пока он застегивает ей браслет на запястье. У Жан-Шарля горят глаза, он прикладывает колье к шее Лоранс: «Нравится?» Прелестное колье, мерцающее и строгое, но чересчур роскошное, чересчур дорогое. В ней все сжимается. Не будь утренней ссоры, Жан-Шарль не дарил бы его мне. Это компенсация, символ, заменитель. Чего? Чего-то уже не существующего, возможно никогда не существовавшего: внутренней связи, тепла, которые делают ненужными всякие подарки.

– Оно тебе здорово идет, – говорит Жан-Шарль.

Неужели он не чувствует, каким грузом лежит между нами невысказанное? Не молчание, а пустословие. Не чувствует за ритуалом внимания, как они отъединены, далеки друг от друга?

Она снимает с себя драгоценность с какой-то яростью, точно избавляется от лжи.

– Нет, не хочу.

– Ты только что сказала, что колье тебе нравится.

– Да. – Она слабо улыбается. – Но это неразумно.

– Это мне решать, – говорит он недовольно. – Впрочем, если тебе не нравится, не надо.

Она снова берет в руки колье: к чему перечить? Лучше покончить с этим как можно быстрее.

– Да нет, оно великолепно. Я только считала, что такая трата – сумасшествие, но это, в конце концов, твое дело.

– Мое.

Она немного наклоняет голову, чтобы он мог снова застегнуть колье: безупречная картинка супружеской любви после десяти лет брака. Он покупает семейный мир, радости домашнего очага, согласие, любовь – и гордость собой. Она созерцает себя в зеркале.

– Ты хорошо сделал, милый, что настоял: я безумно рада.

По традиции Новый год встречают у Марты. «Привилегия женщины, прикованной к домашнему очагу, – у меня много свободного времени», – говорит она снисходительно. Юбер и Жан-Шарль делят расходы: нередко возникают сложности, потому что Юбер прижимист (надо сказать, он не купается в золоте), а Жан-Шарль не хочет давать больше, чем шурин. В прошлом году ужин был довольно жалкий. Сегодня все нормально, заключает Лоранс, обследовав буфетный стол, воздвигнутый в глубине салона, которому Марта придала рождественский вид с помощью свечей, елочки, омелы, остролиста, цветного дождя и блестящих шаров. Отец принес четыре бутылки шампанского, полученных от одного друга из Реймса, а Доминика – перигорский гусиный паштет, «самый лучший во Франции, страсбургский куда хуже». Тушеная говядина, закуски, фрукты, птифуры, бутылки вина и виски – вполне достаточно, чтобы напоить и насытить десять человек.

В прошлые годы Доминика проводила праздник с Жильбером. Идея пригласить ее на сегодняшний вечер пришла в голову Лоранс. Она спросила отца:

– Тебе будет очень неприятно? Она так одинока и несчастна.

– Мне совершенно все равно.

Детали никому не известны, но в курсе разрыва все. Здесь Дюфрены, которых привел Жан-Шарль, Анри и Тереза Вюйно, друзья Юбера. Доминика придает вечеру тон «семейного празднества»; она в строгом платье из джерси медового цвета, волосы у нее скорее седые, чем белокурые: стиль «молодая бабушка». Она улыбается мягко, почти робко и говорит замедленно; выражение апатично, она злоупотребляет транквилизаторами. Стоит Доминике остаться одной, как лицо ее сразу дряхлеет. Лоранс подходит к ней:

– Как прошла неделя?

– Неплохо; я спала довольно прилично.

Механическая улыбка: можно подумать, она вздергивает уголки губ за две нитки; она отпускает нитки.

– Я решила продать дом в Февроле. Не могу одна содержать эту махину.

– Обидно. Если бы можно было как-нибудь…

– Зачем? Кого я, по-твоему, буду там принимать? Интересные люди – Удены, Тирион, Вердле – приезжали ради Жильбера.

– О, они приедут и ради тебя.

– Ты веришь в это? Ты еще не знаешь жизни. Женщина без мужчины – социальный нуль.

– Только не ты. У тебя есть имя, ты сама по себе.

Доминика качает головой:

– Женщина, даже с именем, без мужчины – полунеудачница, своего рода обломок крушения… Я отлично вижу, как на меня смотрят люди: поверь, совсем не так, как раньше.

У Доминики это навязчивая идея: одиночество.

Вертится пластинка. Тереза танцует с Юбером, Марта с Вюйно, Жан-Шарль с Жизель, а Дюфрен приглашает Лоранс. Все они танцуют из рук вон плохо.

– Сегодня вы ослепительны, – говорит Дюфрен.

Она замечает себя в зеркале. На ней узкое черное платье и это колье, которое она не любит. Оно тем не менее красивое, и Жан-Шарль хотел, делая этот подарок, доставить ей удовольствие. Она не находит в себе ничего примечательного. Дюфрен уже немного выпил, у него в голосе настойчивые нотки. Милый парень, показал себя хорошим товарищем по отношению к Жан-Шарлю (хотя в глубине души каждый из них не так-то любит другого, скорее ревнует), но она не испытывает к нему особой симпатии.

Меняется пластинка, меняются кавалеры.

– Не осчастливите ли вы меня этим танцем? – спрашивает Жан-Шарль.

– С удовольствием.

– Забавно видеть их вместе! – говорит Жан-Шарль.

Лоранс следует за его взглядом; она видит отца и Доминику, которые сидят друг против друга и вежливо беседуют. Да, это забавно.

– Похоже, она овладела собой, – говорит Жан-Шарль.

– Она пичкает себя транквилизаторами, гармонизаторами, антидепрессантами.

– В сущности, они должны были бы воссоединиться, – говорит Жан-Шарль.

– Кто?

– Твой отец и твоя мать.

– Ты спятил!

– Почему?

– Это люди абсолютно противоположных склонностей. Ее влечет светская жизнь, а его одиночество.

– Они оба одиноки.

– Ну и что из этого?

Марта останавливает пластинку:

– Без пяти двенадцать!

Юбер хватает бутылку шампанского:

– Я узнал отличный прием открывания шампанского. На днях его продали на бирже идей.

– Я его видел, – говорит Дюфрен. – У меня есть свой прием, который еще лучше.

– Давайте…