Симона Бовуар – Прелестные картинки (страница 21)

Она удаляется, слегка сутулясь. Лоранс выходит на террасу, которая господствует над равниной. Вдалеке белеет Сакре-Кёр, черепицы парижских крыш блестят под ярко-голубым небом. В такие дни весенняя радость пробивается сквозь декабрьский холод. Птицы поют на голых деревьях. Внизу, по автостраде, бегут, посверкивая, машины. Лоранс замирает. Время внезапно останавливается. За этим гармонически завершенным пейзажем – дороги, скопления городских кварталов, деревушки, машины, которые куда-то торопятся, – проступает нечто, и эта встреча так ее волнует, что забываются заботы, тревоги: Лоранс вся – ожидание, без начала и конца. Поет невидимая птица, обещая грядущее обновление. Розоватая полоса тянется над горизонтом, и Лоранс забывается на долгое мгновение, охваченная таинственной душевной смутой. Потом она приходит в себя на террасе ресторана, ей холодно, она возвращается к своему столику.

Доминика садится рядом. Лоранс протягивает ей меню.

– Я ничего не хочу.

– Выбери все же что-нибудь.

– Выбери сама.

Губы Доминики дрожат; чувствуется, что у нее нет сил. Она говорит униженно:

– Лоранс, не говори об этом никому. Я не хочу, чтоб знала Марта. И Жан-Шарль. И твой отец.

– Разумеется, не скажу.

У Лоранс сжимается горло. В ней поднимается волна участия к матери, хочется ей помочь. Но как?

– Если б ты знала, что он мне говорил! Это чудовищно. Это чудовищный человек.

За темными очками накипают две слезы.

– Перестань. Запрети себе думать об этом.

– Не могу.

– Уезжай. Поставь на этом крест. Заведи любовника.

Лоранс заказывает омлет, камбалу, белое вино. Она знает, что ей придется часами повторять одно и то же. Она готова к этому. Но она вынуждена будет в конце концов оставить Доминику. И что тогда?

Лицо Доминики искажает странная гримаса – злоба, одержимость.

– Все-таки брачную ночь я им подпортила, надеюсь, – говорит она.

– Для Дюфренов я хотел бы найти что-нибудь сногсшибательное, – говорит Жан-Шарль.

– Надо поискать в папином районе.

У Жан-Шарля предусмотрена специальная статья бюджета на подарки, поздравления, угощения, приемы, непредвиденные расходы, и он продумывает ее с той же неукоснительной тщательностью и любовью к порядку, как и все остальные. Когда они отправятся после полудня за покупками, они потратят сумму, определенную заранее, с точностью до нескольких тысяч франков. Тонкая работа. При этом ни скаредности, ни желания пустить пыль в глаза не должно быть заметно; однако подарок должен свидетельствовать не о чувстве меры, а лишь о стремлении доставить удовольствие тому, кому он предназначается. Лоранс бросает взгляд на цифры, которые выписывает муж.

– Пять тысяч франков для Гойи – это не жирно.

– Она у нас всего три месяца. Не станем же мы давать ей столько, сколько дали бы после года работы.

Лоранс молчит. Она возьмет десять тысяч франков из собственных денег; хорошо иметь профессию, при которой получаешь премиальные без ведома супруга. Можно уклониться от дискуссии. Не к чему портить Жан-Шарлю настроение: отметки Катрин не обрадуют его. Нужно все-таки собраться с силами и показать их.

– Дети вчера получили табели с отметками за первую четверть.

Она протягивает ему табель Луизы. Первая в классе, третья, вторая. Жан-Шарль равнодушно пробегает его глазами.

– Дела Катрин не так блестящи.

Он смотрит, хмурится: двенадцатая по французскому, девятая по латыни, восьмая по математике, пятнадцатая по истории, третья по английскому.

– Двенадцатая по французскому! Она всегда была первой! Что с ней стряслось?

– Ей не нравится учительница.

– А пятнадцатая по истории, девятая по латыни!

От замечаний не легче: «Могла бы работать лучше. Болтает в классе. Рассеянна». (Рассеянна: не от меня ли она это унаследовала?)

– Ты виделась с учителями?

– С учительницей истории; у Катрин утомленный вид, она витает в облаках или, наоборот, не сидит на месте, дурачится. Учительница сказала, что девочки в этом возрасте часто переживают кризис: приближение половой зрелости, не стоит волноваться.

– Кризис, на мой взгляд, серьезный: она не занимается, кричит по ночам.

– Два раза кричала.

– Два раза тоже ни к чему. Позови ее, я хочу с ней поговорить.

– Не ругай ее. Отметки не так уж катастрофичны.

– Ну тебе-то не много нужно!

В детской Катрин помогает Луизе переводить картинки. После того как младшая сестра плакала от ревности, Катрин трогательно заботлива. Ничего не попишешь: Луиза хорошенькая, забавная, лукавая, но я предпочитаю Катрин. Откуда этот спад в занятиях? У Лоранс на этот счет есть свои соображения, но она твердо решила их не высказывать.

– Деточка, папа хочет с тобой поговорить. Он обеспокоен твоим табелем.

Катрин молча идет за ней, склонив голову. Жан-Шарль строго глядит на нее.

– Что такое, Катрин, объясни мне, что с тобой случилось? В прошлом году ты всегда занимала одно из трех первых мест. – Он сует табель ей под нос. – Ты перестала заниматься.

– Нет.

– Двенадцатая, пятнадцатая!

Она поднимает на отца удивленные глаза:

– Какое это имеет значение?

– Не дерзи!

Лоранс вмешивается веселым голосом:

– Если ты хочешь стать врачом, нужно много учиться.

– Я стану учиться, когда мне будет интересно, – говорит Катрин. – А сейчас мне никогда не говорят о том, что меня интересует.

– История, литература тебя не интересуют? – говорит Жан-Шарль возмущенно.

Когда он спорит, ему важнее взять верх, чем понять собеседника, иначе он спросил бы: а что тебе интересно? Катрин не смогла бы ответить, но Лоранс понимает: ее интересует окружающий мир, мир, который от нее прячут и который она открывает для себя сама.

– Это ты от своей Брижит научилась болтать в классе?

– О, Брижит очень хорошая ученица. – Катрин воодушевляется. – У нее плохая отметка по французскому, потому что учительница дура, но она первая по латыни и третья по истории.

– Видишь! Ты должна брать с нее пример. Мне очень больно, что моя дочурка превращается в оболтуса.

Глаза Катрин наливаются слезами, Лоранс гладит ее по голове.

– В следующей четверти она будет заниматься лучше. Сейчас она отдохнет на каникулах, забудет о лицее. Иди, милая, поиграй с Луизой.

Катрин выходит из комнаты, и Жан-Шарль говорит рассерженно:

– Если ты утешаешь, когда я ругаю, не к чему мне ею заниматься.

– Она очень чувствительна.

– Слишком чувствительна. Что с ней случилось? Она плачет, задает вопросы не по возрасту и не занимается.

– Ты сам говорил, что она в том возрасте, когда задают вопросы.

– Пусть так. Но то, что она отстает в школе, ненормально. Вряд ли ей полезно дружить с девочкой, которая старше и к тому же еврейка.

– Что?!

– Не принимай меня за антисемита. Но общеизвестно, что еврейские дети отличаются преждевременным развитием и чрезмерной эмоциональностью.