Симона Бовуар – Очень легкая смерть. Повести. Эссе (страница 48)
Полночь. Мне так не терпится его увидеть, погасить этот гнев, который еще кипит во мне, что я не свожу глаз с каминных часов. Стрелка не движется; я все больше нервничаю. Образ Мориса распадается: бороться с болезнями, страданием и с таким преступным легкомыслием поступать с собственной женой! Это от равнодушия. Это жестоко! Не стоит распалять себя. Хватит. Если анализы Колетты плохие, мне завтра понадобится все мое хладнокровие. Значит, надо попытаться уснуть.
Воскресенье, 26 сентября. Итак, это случилось. Это случилось со мной.
Понедельник, 27 сентября. Ну, что же. Да! Это случилось со мной. Это нормально. Я должна убедить себя, что это так, и обуздать гнев, сотрясавший меня в течение вчерашнего дня. Да, Морис мне лгал; это тоже нормально.
Он мог продолжать лгать и не говорить мне этого. Хоть и с опозданием — я должна быть благодарна ему за откровенность.
Я в конце концов уснула в ту субботу. Время от времени я протягивала руку к соседней кровати: постель была заправлена. (Я люблю засыпать раньше него, когда он работает в своем кабинете. Сквозь сон я слышу, как льется вода, чувствую легкий запах одеколона, протягиваю руку — его тело проступает сквозь простыни — и погружаюсь в блаженство.)
Громко хлопнула входная дверь. Я крикнула: «Морис!» Было три часа утра. Они не могли работать до трех! Они пили и болтали. Я села в постели:
— В котором часу ты приходишь домой? Где ты был?
Он сел в кресло. В руке у него был стакан виски.
— Три часа, я знаю.
— Колетта больна. Я умираю от беспокойства, а ты приходишь в три часа. Вы не могли работать до трех!
— Колетте хуже?
— Ей не лучше. Тебе наплевать! Конечно, когда берешь на себя заботу о здоровье всего человечества, больная дочь не очень-то много значит.
— Не будь так агрессивна.
Он смотрел на меня серьезно и немного грустно, и я растаяла, как таю всегда, когда он окутывает меня этим темным и горячим взглядом.
Я тихо спросила:
— Скажи, почему ты пришел так поздно?
Он ничего не ответил.
— Вы выпили? Играли в покер? Вы гуляли? Ты забыл о времени?
Он все молчал, с каким-то упорством вертя стакан в руках. Я выпалила наобум первые попавшиеся нелепые слова, чтобы вывести его из себя и вырвать у него объяснение:
— Что происходит? У тебя есть женщина?
Не сводя с меня глаз, он ответил:
— Да, Моника, у меня есть женщина.
(Все было голубым — и над нашими головами, и под ногами; через пролив виднелся африканский берег. Он прижимал меня к себе. «Если бы ты изменила мне, я бы убил себя». «Если бы ты мне изменил, мне не нужно было бы убивать себя. Я бы умерла от горя». Пятнадцать лет назад. Уже? Что значит пятнадцать лет? Два да два — четыре. Я люблю тебя. Я люблю только тебя. Истина нерушима. Время не властно над ней.)
— Кто она?
— Ноэли Герар.
— Ноэли! Почему?
Он пожал плечами. Конечно, я знала ответ: красивая, блестящая, кокетливая. Приключение без последствий, лестное для мужчины. Ему хотелось потешить свое тщеславие? Он улыбнулся мне:
— Я рад, что ты спросила. Мне отвратительно было лгать тебе.
— С каких же пор ты мне лгал?
Он чуть поколебался:
— Я лгал тебе в Мужене. И после моего возвращения.
Пять недель. В Мужене он думал о ней?
— Ты спал с ней, когда оставался в Париже один?
— Да.
— Ты часто видишься с ней?
— О нет! Ты же знаешь, я работаю.
Я попросила уточнить. Два вечера и еще полдня со времени его приезда. По-моему, это часто.
— Почему ты сразу не предупредил меня?
Он посмотрел на меня робко и сказал — в его голосе звучало сожаление:
— Ты говорила, умрешь от горя.
— Так говорят.
Внезапно мне захотелось заплакать. Я не умру, самое печальное в этом. Мы смотрели сквозь голубую дымку вдаль, на Африку, и слова, которые мы произносили, были только словами. Я откинулась на подушку, сраженная наповал. Я оцепенела. В голове было пусто. Мне нужно было время, чтобы осмыслить случившееся. «Давай спать», — сказала я.
Сегодня я много размышляла. (Счастье, что Люсьен-на в Америке. Пришлось бы разыгрывать перед ней комедию, она бы не оставила меня в покое.) Я была у Изабели и говорила с ней. Как всегда, она помогла мне. Я боялась, что она не поймет меня, поскольку они с Шарлем делали ставку на свободу, а не на верность, как мы с Морисом. Но это не мешало ей, сказала она мне, сердиться на мужа и порой чувствовать себя в опасности: пять лет назад она думала, он бросит ее. Она порекомендовала мне лишь одно средство: терпение. Она питает глубокое уважение к Морису. Она находит естественным, что ему захотелось любовного приключения, простительным, что он вначале скрыл его от меня. Но, конечно, оно ему быстро надоест. Соль такого рода приключений — в новизне. Время работает против Ноэли. Обаяние, которым она обладает в глазах Мориса, спадет, как шелуха. Только если я хочу, чтобы наша любовь вышла из этого испытания невредимой, не нужно изображать ни жертву, ни мегеру. «Будь всепонимающей, веселой. Прежде всего — будь дружелюбной», — сказала она. Именно таким способом она вновь завоевала Шарля. Терпение не является моей главной добродетелью. Но, в самом деле, я должна сделать усилие. И не только в тактических целях, а из соображений нравственности. Я получила именно ту жизнь, какую хотела: я должна заслужить этот дар. А если я отступлю перед первым испытанием, то все, что я о себе думаю, не более чем иллюзия. Мне свойственна непримиримость — это от отца, и Морис уважает меня за это. Но все равно, я стремлюсь понять другого и суметь примениться к нему. То, что после двадцати двух лет супружеской жизни мужчина завел интрижку, — нормально, Изабель права. Это с моей стороны было бы ненормальным, вернее, инфантильным, если бы я не допускала этого. Когда я ушла от Изабели, у меня совсем не было желания навещать Маргариту. Но она прислала трогательное письмецо — мне не хотелось ее разочаровывать. Какая грустная приемная, какие грустные, подавленные лица у этих девочек. Она показала мне рисунки, очень неплохие. Она хотела бы стать декоратором или хотя бы оформителем витрин. В любом случае — работать. Я повторила ей обещания юриста, рассказала, какие шаги предприняла, чтобы добиться разрешения забирать ее по воскресным дням. Она питает ко мне доверие, очень любит меня, она потерпит, но не до бесконечности.
Сегодняшний вечер я проведу с Морисом. Так советовала Изабель, и так подсказывает мне сердце. Чтобы вновь завоевать вашего мужа, будьте веселой, элегантной, бывайте с ним на людях. Мне не надо его завоевывать: я его не теряла. Но у меня есть много вопросов к нему. Разговор пойдет более свободно, если мы поужинаем вне дома. Меньше всего мне хотелось бы, чтобы это было похоже на решительное объяснение.
Одна идиотская деталь не дает мне покоя: почему у него был стакан в руке? Я позвала: «Морис!» Он предвидел, что, проснувшись в три часа утра, я буду его расспрашивать. Он никогда не хлопал так громко входной дверью.
Вторник, 28 сентября. Я слишком много выпила, но Морис смеялся и сказал, что я очаровательна. Забавно: понадобилась его измена, чтобы воскресить ночи нашей молодости. Нет ничего хуже рутины: удар пробуждает от спячки. С 46-го года Сен-Жермен-де-Пре изменился: другая публика. «Другое время», — сказал Морис с какой-то грустью. Но я не бывала в ночном кабаре уже лет пятнадцать, и все меня восхищало. Мы танцевали. На мгновение крепко сжав меня в объятиях, он произнес: «Между нами ничего не изменилось». И мы болтали о чем попало; но я была блаженно пьяна и плохо помню, что он говорил. В общем, все обстоит именно так, как я и предполагала. Ноэли — блестящий адвокат. Обуреваема честолюбием. Это одинокая женщина — разведенная, имеет дочь; очень свободных нравов, светская, модная — полная противоположность мне. Морису захотелось узнать, может ли он понравиться таким женщинам. «Если бы я захотела…» Эта мысль мелькала у меня, когда я флиртовала с Килланом — единственный флирт за всю жизнь. Я скоро прекратила его. В Морисе, как и в большинстве мужчин, дремлет подросток, совсем неуверенный в себе. Ноэли разрешила его сомнения. И кроме всего, здесь, несомненно, была и влюбленность — она очень аппетитна.
Среда, 29 сентября. Впервые с моего ведома Морис провел вечер с Ноэли. Я пошла с Изабелью на старый фильм Бергмана, а потом мы ели в «Ошпо» бургундское фондю (блюдо, приготовляемое из плавленого сыра с белым вином). Мне всегда хорошо с ней. Она не утратила горячности наших юношеских дней, когда каждый фильм, каждая книга, каждая картина имели огромное значение. Теперь, когда дочери не со мной, я смогу чаще ходить с ней на выставки, на концерты. Выйдя замуж, она, как и я, оставила учебу, но всегда вела более активную интеллектуальную жизнь, чем я. Надо заметить, что ей пришлось воспитывать только одного сына, а не двух дочерей.
Я сказала ей, что без труда приняла тактику улыбок, ибо убеждена, что эта история действительно не много значит для Мориса. «Между нами ничего не изменилось», — сказал он мне позавчера. Действительно, я мучилась гораздо сильнее десять лет назад: раз у него появились новые устремления, раз его работа в фирме «Симка» — работа обычного врача, малооплачиваемая, но оставлявшая много свободного времени и которой он занимался так добросовестно, — не удовлетворяла его, значит, дома ему стало скучно, значит, его чувства ко мне остыли. Сейчас я жалею, что совсем не участвую в том, что он делает. О своих больных он рассказывал мне, отмечал интересные случаи, я пыталась им помочь. Теперь я совсем не в курсе его исследований, и пациентам поликлиники я не нужна. Изабель помогла мне и тогда.