Симона Бовуар – Неразлучные (страница 9)

— Если хотите попудриться, у меня в комнате есть все, что нужно.

Деликатный намек. У Галларов разрешалось пользоваться пудрой, а моя мать, ее сестры и подруги это осуждали. «Грим портит цвет лица», — утверждали они. Мы с сестрами не раз замечали, глядя на скверную кожу этих женщин, что чрезмерная забота о цвете лица явно не шла им впрок.

Я провела по лицу пуховкой, расчесала волосы, подстриженные кое-как, и вернулась в гостиную. Молодежь танцевала под умильными взглядами дам в возрасте. Зрелище не отличалось красотой.

Тафта, атлас кричащих или приторных расцветок, вырезы лодочкой, нелепые сборки еще больше уродовали этих юных католичек, слишком хорошо приученных забывать о своем теле. Глаз отдыхал только на Андре. Блестящие волосы, отполированные ногти, красивое платье из темно-синего фуляра, изящные туфли — и все-таки, несмотря на подрумяненные щеки, она выглядела утомленной.

— Как это печально! — сказала я Паскалю.

— Что?

— Все это!

— Да вовсе нет! — отозвался он весело.

Паскаль не разделял ни суровость моих оценок, ни мои редкие восторги, он говорил, что в каждом человеке можно найти что-то достойное любви; за это он всем и нравился — под его внимательным взглядом все чувствовали себя интересными.

Он пригласил меня танцевать, потом я танцевала с кем-то еще из гостей — один страшней другого, говорить мне с ними было не о чем, им со мной тоже; стало жарко, я заскучала. Я не выпускала из поля зрения Андре. Она одинаково любезно улыбалась всем своим кавалерам, приветствовала старух маленьким реверансом, который получался у нее, на мой вкус, чересчур безупречным — мне не нравилось, когда она так непринужденно играла роль светской барышни. Не без тревоги я спрашивала себя: неужели она позволит, чтобы ее вот так же выдали замуж, как Малу?

За несколько месяцев до этого Андре встретила в Биаррице Бернара: он сидел за рулем длинного бледно-голубого автомобиля в белом костюме и в перстнях, рядом — красивая блондинка, явно легкого поведения. Они поздоровались за руку, не зная, что сказать.

— Мама права, мы не созданы друг для друга, — сообщила мне Андре.

Возможно, все сложилось бы иначе, если бы их не разлучили, подумала я, а возможно, и нет. Во всяком случае, после этой встречи Андре говорила о любви только с горечью.

Между двумя танцами мне удалось подойти к ней:

— Мы можем поговорить пять минут?

Она коснулась виска — у нее, очевидно, болела голова, с ней это часто случалось в последнее время.

— Давайте на лестнице, на верхней площадке. Я найду способ исчезнуть потихоньку. — Она взглянула на вновь образующиеся пары. — Наши матери не позволяют нам гулять с молодыми людьми и блаженно улыбаются, глядя, как мы танцуем. Святая невинность!

Андре преспокойно говорила напрямик то, что я едва формулировала про себя. Да, эти добрые католички должны были бы встревожиться, видя, как их дочери млеют, конфузясь и багровея, в объятиях самцов.

Как я ненавидела в пятнадцать лет уроки танцев! На меня накатывала странная дурнота, похожая на головокружение, усталость, тоску, причин которой я не понимала, а когда поняла, что она означает, уже не поддавалась этому, настолько несуразным и унизительным казалось мне, что первый встречный одним своим прикосновением может влиять на мое душевное состояние. Но эти девицы были, видимо, наивнее, чем я, или менее самолюбивы — теперь, когда я это знала, мне было неловко на них смотреть. «А Андре?» — думала я. Своим цинизмом она вынуждала меня задаваться вопросами, которые вгоняли меня в краску, едва я улавливала их смысл.

Андре присоединилась ко мне на лестнице, мы сели на верхнюю ступеньку.

— Приятно хоть немножко передохнуть! — сказала она.

— У вас болит голова?

— Да. — Андре улыбнулась. — Наверно, от этой мешанины, которую я залила в себя утром. Обычно, чтобы встряхнуться, я пью кофе или стакан белого вина, а сегодня я их смешала.

— Вино и кофе?

— Получилось совсем неплохо. Я взбодрилась. — Она перестала улыбаться. — Я всю ночь не спала. Мне так жалко Малу!

Андре не особенно ладила с сестрой, но всегда принимала близко к сердцу то, что происходило с людьми вокруг нее.

— Бедная Малу! Она два дня бегала по подружкам советоваться, и все убеждали ее согласиться. Особенно Гита. — Андре хмыкнула. — Гита говорит, что в двадцать восемь лет невыносимо проводить ночи в одиночестве!

— А с человеком, которого не любишь, лучше? — Я улыбнулась. — Гита все еще верит, что любовь нисходит милостью Божьей во время венчания?

— Думаю, да… Ах, все не так просто! — Андре нервно играла золотой цепочкой с медальонами[17]. — У вас-то будет профессия, вы сможете приносить пользу, не выходя замуж. А бесполезная старая дева вроде Гиты — это плохо.

Я в своем эгоизме радовалась, что благодаря большевикам и злой шутке судьбы мой отец разорился: мне хочешь не хочешь придется работать, проблемы, мучившие Андре, передо мной не стояли.

— Неужели вам действительно не позволят учиться дальше и получить диплом агреже[18]?

— Не позволят! Через год я займу место Малу.

— Мать будет пытаться выдать вас замуж?

— Похоже, это уже началось, — засмеялась Андре. — Есть тут один тип из Политеха[19], он дотошно расспрашивает меня о моих вкусах. Я сообщила ему, что мечтаю об икре, домах моды, ночных кабаках, а мой тип мужчины — Луи Жуве[20].

— Он поверил?

— Во всяком случае, забеспокоился, как мне показалось.

Мы поболтали еще немного, и Андре посмотрела на часы на руке:

— Мне пора!

Как я ненавидела этот браслет рабыни! Когда мы сидели в библиотеке и читали под уютным светом зеленых ламп, когда пили чай на улице Суффло или гуляли в Люксембургском саду, Андре вдруг бросала взгляд на часы и в панике убегала: «Я опаздываю!» Она вечно была занята: мать нагружала ее бесчисленными хозяйственными поручениями, и Андре исполняла их с рвением кающейся грешницы. Она упрямо обожала мать, и если в некоторых случаях скрепя сердце решалась на неповиновение, то лишь потому, что мать ее к этому вынуждала.

Вскоре после моей поездки в Бетари — Андре тогда было всего пятнадцать — мадам Галлар посвятила ее в тайну любовных дел, причем так грубо и так подробно, что Андре до сих пор содрогалась при воспоминании об этом разговоре, а потом мать преспокойно разрешила ей читать Лукреция, Боккаччо, Рабле. Книги непристойные, даже скабрезные не смущали эту праведницу, но она была категорически против тех, которые считала повинными в извращении христианской веры и морали. «Если хочешь больше узнать о религии, читай отцов церкви», — говорила она, когда видела в руках у дочери Клоделя, Мориака или Бернаноса. Она полагала, что я оказываю на Андре пагубное влияние, и хотела запретить ей со мной общаться. При поддержке духовника с широкими взглядами Андре победила. Но словно искупая вину за свою учебу, чтение, нашу дружбу, она старалась безукоризненно справляться со всем, что мадам Галлар называла ее общественным долгом. Поэтому у нее и болела голова. Днем она едва выкраивала время для занятий скрипкой, а на учебу оставались, по сути, только ночи, и, хотя ей все давалось легко, она постоянно не высыпалась.

Паскаль несколько раз танцевал с ней в тот день. Провожая меня домой, он, волнуясь, сказал:

— Ваша подруга такая милая. Я не раз видел вас с ней в Сорбонне, почему вы нас не познакомили?

— Просто в голову не пришло, — ответила я.

— Я был бы рад снова ее увидеть.

— Это нетрудно.

Меня удивило, что он вдруг проникся очарованием Андре. Паскаль был любезен с женщинами — равно как и с мужчинами, а порой и более, — но не высоко их ставил и вообще, при всей своей доброжелательности, не особо сближался с людьми.

Что до Андре, то у нее первой реакцией на новое лицо была настороженность. Повзрослев, она была поражена пропастью, пролегавшей между евангельскими заповедями и корыстным, недостойным, эгоистичным поведением уважаемых людей; она защищалась от их лицемерия броней цинизма. Андре верила мне, когда я говорила, что Паскаль очень умен, но, хотя ей претила глупость, она не слишком ценила ум: «Ну и куда нас это продвигает?» — спрашивала она запальчиво. Не знаю в точности, что Андре искала, но она с одинаковым скепсисом судила обо всех общепринятых ценностях. Если ей случалось увлечься художником, писателем, актером, то всегда по какой-нибудь парадоксальной причине — ей нравилось в них только что-то вызывающее, даже сомнительное. Луи Жуве настолько пленил ее в роли пьяницы, что она повесила его фотографию у себя в комнате. Эти ее пристрастия были, по сути, не чем иным, как ответом на псевдодобродетели респектабельных господ, она не относилась к этому серьезно. Но была серьезна, когда сказала мне о Паскале:

— Он, по-моему, очень симпатичный.

В общем, Паскаль отправился пить с нами чай на улицу Суффло, потом гулять в Люксембургский сад. В следующий раз я оставила их с Андре одних, и дальше они уже встречались без меня. Я не ревновала. За время, прошедшее с той ночи на кухне в Бетари, когда я призналась Андре, как она мне дорога, я стала меньше нуждаться в ней. Она по-прежнему невероятно много для меня значила, но теперь у меня был весь остальной мир и я сама: она больше не была для меня всем.

Успокоенная тем, что Андре подошла к концу учебы, не утратив ни веры, ни благонравия, довольная, что пристроила старшую, мадам Галлар вела себя всю эту весну весьма либерально. Андре не так часто смотрела на часы, она много виделась с Паскалем наедине, иногда мы ходили куда-то втроем. Он быстро приобрел на нее влияние. Начал с того, что подшучивал над ее язвительными суждениями и циничными выпадами, но вскоре стал укорять за пессимизм. «Люди совсем не такие ужасные», — говорил он. Они спорили о проблемах зла, греха, благодати, и он обвинил Андре в янсенизме[21]. Ее это поразило. Первое время она удивлялась: