Симона Бовуар – Неразлучные (страница 10)

— Какой он еще юный!

Потом с обескураженным видом сообщила:

— Когда я сравниваю себя с Паскалем, я кажусь себе желчной старой девой.

Постепенно Андре пришла к выводу, что прав он, а не она.

— Думать о людях заведомо плохо — Бога гневить, — объявила она мне.

А в другой раз сказала:

— Христианин должен быть щепетильным, но не изводить себя. — И с жаром прибавила: — Паскаль — первый настоящий христианин, которого я встретила в жизни!

Не столько доводы Паскаля, сколько само его существование примирило Андре с человеческой природой, с миром, с Богом. Паскаль верил в Христа и любил жизнь, он был весел и безупречен: значит, не все мужчины плохи, не все добродетели притворные, и можно заслужить рай, не отвергая землю.

Я радовалась, что Андре позволила себя переубедить. Два года назад ее вера вроде бы пошатнулась: «Возможна только одна вера, — говорила она мне тогда, — вера угольщика[22]». Но это прошло; все, на что я могла надеяться, это что ее идея религии не окажется слишком для нее жестокой. Паскалю как единоверцу легче было внушить ей, что не преступление позаботиться иногда и о себе. Не осуждая мадам Галлар, он утверждал, что Андре имеет все основания отстаивать право на собственную жизнь. «Бог не хочет, чтобы мы себя оглупляли. Если он посылает нам какие-то дарования, то не затем, чтобы они пропадали втуне», — твердил он. Это стало для Андре просветлением, с ее плеч как будто свалился тяжкий груз.

Каштаны в Люксембургском саду покрывались почками, а потом листьями и цветами, и я видела, как вместе с ними преображается Андре. Во фланелевом костюме, перчатках и соломенной шляпке клош у нее был скованный вид заурядной девушки из общества. Паскаль ласково подшучивал над ней:

— Зачем вы носите шляпы, скрывающие лицо? Неужели вы никогда не снимаете перчатки? Дозволено ли пригласить столь благовоспитанную юную особу посидеть на террасе кафе?

Ей нравилось, когда он ее поддразнивал. Шляпку она не сменила, зато начала забывать перчатки в сумке, охотно сидела под зонтиками кафе на бульваре Сен-Мишель, ее походка снова стала такой же легкой, как в те времена, когда мы гуляли с ней под соснами. До сих пор красота Андре оставалась в каком-то смысле скрытой — таилась в глубине глаз, порой озаряла вспышкой лицо, но не была видна по-настоящему; сейчас она проступила на поверхность, вышла на свет.

Помню утро, пахнущее свежей зеленью, на озере в Булонском лесу; Андре села на весла. Без шляпы, без перчаток, с обнаженными руками, она легко и ловко касалась воды веслами, волосы ее блестели, глаза жили. Паскаль опустил ладонь в воду и тихонько напевал — у него был красивый голос, и он знал много песен.

Паскаль тоже менялся. В присутствии отца и особенно сестры он казался маленьким мальчиком, а с Андре разговаривал с уверенностью мужчины — не то чтобы играл роль, просто соответствовал тому, чего она ждала от него. Или я раньше ошибалась на его счет, или Паскаль взрослел — во всяком случае, больше не был похож на семинариста, выглядел менее ангелоподобным, зато более веселым, а веселость ему очень шла.

Первого мая он ждал нас на террасе Люксембургского сада. Заметив нас издали, он влез на балюстраду и пошел нам навстречу мелкими шажками канатоходца, балансируя руками как шестом и держа в каждой по букетику ландышей. Потом спрыгнул на землю и протянул их нам обеим сразу. Мой был только для симметрии — Паскаль никогда не дарил мне цветов. Андре поняла это и покраснела — второй раз в жизни я видела, как она краснеет. Я подумала: «Они любят друг друга». Огромное счастье быть любимым Андре, но я радовалась прежде всего за нее. Она бы не смогла — да и не захотела бы — выйти замуж за атеиста, а если бы заставила себя полюбить сурового католика вроде месье Галлара, то зачахла бы. А рядом с Паскалем у нее получится наконец примирить счастье и долг.

Нам почти нечего было делать в конце учебного года, и мы много бродили по Парижу. Никто из нас троих не был богат. Мадам Галлар выделяла дочерям только карманные деньги на чулки и автобусные билеты; месье Блондель мечтал, чтобы Паскаль полностью посвятил себя подготовке к экзаменам, и не позволял ему давать частные уроки, предпочитая сам брать дополнительные часы; у меня было всего два ученика, и те плохо платили. Но мы все-таки ухитрялись ходить смотреть абстрактные фильмы в «Студию урсулинок»[23] и авангардистские спектакли в театрах «Картеля»[24]. После просмотров я всегда долго спорила с Андре. Паскаль снисходительно слушал. Он признавался, что любит только философию. Искусство ради искусства его не интересовало, а когда оно претендовало на то, чтобы изображать жизнь, он видел в этом фальшь. Он говорил, что в реальной жизни чувства и ситуации не бывают ни такими надуманными, ни такими драматическими, как в книгах. Эта позиция нравилась Андре своей простотой. В сущности, для нее, и без того склонной к трагическому восприятию мира, было лучше, чтобы премудрость Паскаля выглядела слегка куцей, зато улыбчивой.

С блеском сдав свой последний устный экзамен, Андре пошла с Паскалем гулять. Он никогда не приглашал ее к себе, да она бы и не согласилась: матери она говорила, не вдаваясь в подробности, что проводит время с друзьями и со мной, но ни за что не пожелала бы ни скрыть, ни признаться, что провела вечер дома у молодого человека. Они всегда встречались на улице и подолгу гуляли.

Мы увиделись с ней назавтра, на нашем обычном месте, под мертвым взглядом одной из каменных королев[25]. Я купила черешню, крупную черную черешню, как она любила. Через некоторое время Андре сообщила:

— Я рассказала Паскалю нашу историю с Бернаром. — Голос у нее был напряженный.

— Вы раньше ему не рассказывали?

— Нет. Я давно собиралась это сделать. Чувствовала, что должна, но не решалась. — Она помялась. — Боялась, что он плохо обо мне подумает.

— Да что вы!

Я знала Андре уже десять лет, и все-таки она иногда ухитрялась меня ошеломить.

— Мы с Бернаром ничего плохого не делали, — сказала она серьезным тоном, — но мы целовались, и эти поцелуи не были платоническими. Паскаль такой чистый. Я опасалась, что он будет ужасно шокирован. Но он строг только к самому себе, — твердо заключила она.

— Что же могло его шокировать? Вы же были детьми, и вы любили друг друга.

— Согрешить можно в любом возрасте, и любовь не оправдывает все.

— Паскаль наверняка счел вас очень большой янсенисткой! — сказала я.

Для меня оставались загадкой ее терзания, хотя, честно говоря, загадкой оставалось и то, что значили для нее эти детские поцелуи.

— Он понял правильно. Он всегда все понимает. — Она огляделась вокруг. — Надо же, ведь я хотела покончить с собой, когда мама разлучила нас с Бернаром! Я же считала, что буду любить его вечно!

В ее голосе звучал тревожный вопрос.

— Ошибаться в пятнадцать лет — это нормально, — ответила я.

Андре носком туфли чертила линии на песке.

— В каком возрасте мы вправе думать: это навсегда?

Когда она беспокоилась, лицо ее заострялось, казалось почти костлявым.

— Сейчас вы не ошибаетесь.

— Я тоже так думаю. — Она продолжала выводить на песке зыбкие линии. — А другой, тот, кого любишь, — как быть уверенной, что он будет любить тебя всегда?

— Это, видимо, чувствуется, — предположила я.

Она опустила руку в коричневый пакет и молча съела несколько черешен.

— Паскаль сказал мне, что никогда не любил ни одну женщину. — Она подняла на меня глаза. — Нет, он не сказал «я никогда раньше не любил», он сказал «я никогда не любил».

Я улыбнулась:

— Паскаль — человек скрупулезный, взвешивает каждое слово.

— Он просил, чтобы мы завтра пошли причащаться вместе.

Я не ответила. На месте Андре я бы, наверно, ревновала, глядя, как Паскаль причащается: человеческое существо — такая малость в сравнении с Богом. Правда, когда-то я всем сердцем любила и Андре, и Бога.

Отныне мы исходили из того, что она любит Паскаля. Сам он говорил с ней теперь более доверительно, чем раньше. Он рассказал ей, что между шестнадцатью и восемнадцатью годами хотел стать священником, но духовный наставник отговорил, считая, что истинного призвания у него нет, что это лишь влияние сестры, а в семинарии он на самом деле надеялся спрятаться от своей эпохи и страшивших его обязательств взрослого человека. Этот страх еще долго не оставлял его, чем объяснялось и предубеждение против женщин: сейчас он сурово порицал себя за это. «Чистота состоит не в том, чтобы в каждой женщине видеть дьявола», — весело говорил он Андре. До знакомства с ней он делал исключение только для сестры, которую воспринимал как чистый дух, и для меня, потому что я едва осознавала себя женщиной, а потом понял, что женщины в этом своем качестве — божьи создания. «Но Андре на свете только одна!» — воскликнул он так пылко, что она перестала сомневаться в его любви.

— Вы летом будете переписываться? — спросила я.

— Да.

— Как к этому отнесется мадам Галлар?

— Мама никогда не вскрывает мои письма, и к тому же у нее будет много других дел, кроме как следить за моей корреспонденцией.

Приближавшиеся каникулы обещали быть особенно хлопотными из-за помолвки Малу, Андре заранее говорила о них с тоской.

Она спросила:

— Вы приедете, если мама разрешит мне вас пригласить?

— Она не разрешит.