Симона Бовуар – Гостья (страница 49)

– С вашей стороны это крайне огорчительно, – сказал Пьер.

– Это бессмысленно – позволять говорить о себе самом, словно ты кусок дерева, – резко ответила Ксавьер.

– Вы можете что-то переживать лишь в тени, тайком, – уныло продолжал Пьер. – Вы не способны об этом думать и желать этого при ярком свете. Вас смущают не слова: вас сердит то, что я требую от вас согласиться по собственной воле сегодня с тем, что вчера вы приняли от неожиданности.

Лицо Ксавьер поникло, она смотрела на Пьера с затравленным видом. Франсуазе хотелось остановить Пьера; она очень хорошо понимала, что властное напряжение, ожесточавшее его черты, внушало страх, от него хотелось укрыться; в эту минуту он тоже не был счастлив, и, несмотря на его уязвимость, Франсуаза не могла помешать себе видеть в нем мужчину, ожесточенно сосредоточившегося на своем мужском триумфе.

– Вы позволили мне сказать, что вы меня любите, – продолжал Пьер. – Теперь пришло время опомниться. Меня ничуть не удивит, если придется признать, что вам неведомо ничего другого, кроме мгновенных эмоций.

Он с недобрым видом взглянул на Ксавьер.

– Давайте, скажите мне откровенно, что вы меня не любите.

Ксавьер бросила отчаянный взгляд на Франсуазу.

– О! Мне хотелось бы, чтобы ничего этого не было, – с тоской произнесла она. – Раньше все было так хорошо! Зачем вы все испортили?

Пьер, казалось, был тронут этой вспышкой. Он в сомнении посмотрел на Ксавьер, потом на Франсуазу.

– Дай ей немного перевести дух, – сказала Франсуаза, – ты ее изводишь.

Любить, не любить: каким оскудевшим и рациональным становился Пьер в своей жажде уверенности. Франсуаза по-братски понимала смятение Ксавьер. Какими словами она могла бы описать себя сама? Внутри у нее все было так смутно.

– Простите меня, – сказал Пьер, – напрасно я рассердился, этому конец. Я не хочу, чтобы вы думали, будто что-то между нами испорчено.

– Но это испорчено, вы же видите! – Губы Ксавьер дрожали, нервы ее были натянуты до предела; внезапно она закрыла лицо руками.

– О! Что теперь делать? Что делать? – прошептала она.

Пьер наклонился к ней.

– Да нет же, ничего не произошло, ничего не изменилось, – настойчиво повторял он.

Ксавьер уронила руки на колени.

– Теперь все так тягостно, словно я в какой-то оболочке. – Она дрожала с головы до ног. – Все так тягостно.

– Не думайте, что я жду от вас чего-то большего, ничего большего я не требую. Все в точности как прежде, – сказал Пьер.

– Посмотрите, что стало теперь, – отвечала Ксавьер. Она выпрямилась, запрокинув голову назад, чтобы удержать слезы, шея ее судорожно вздувалась. – Это несчастье, я в этом уверена, у меня нет сил, – говорила она прерывающимся голосом.

Франсуаза смотрела на нее, беспомощная и удрученная. Это как тогда в «Доме»; теперь Пьер еще меньше мог позволить себе какой-либо жест, это было бы не только дерзостью, но и самоуверенностью. Франсуазе хотелось бы обвить руками вздрагивавшие плечи Ксавьер и найти нужные слова, но она лежала, словно парализованная, среди простынь, не было никакой возможности общения. Произнести можно было лишь вымученные фразы, которые заранее звучали фальшиво. Ксавьер одна как одержимая беспомощно отбивалась от надвигающихся угроз, которые видела вокруг себя.

– Между нами троими не надо опасаться никакого несчастья, – сказала Франсуаза. – Вы должны друг другу доверять. Чего все-таки вы опасаетесь?

– Мне страшно, – проговорила Ксавьер.

– Пьер, конечно, змей, но он больше шипит, чем жалит, к тому же мы его приручим. Ведь правда, ты позволишь себя приручить?

– Я даже шипеть больше не буду, – сказал Пьер, – клянусь.

– Ну так что? – спросила Франсуаза.

Ксавьер глубоко вздохнула.

– Мне страшно, – устало повторила она.

Как и накануне, дверь в это же самое время отворилась и вошла медсестра со шприцем в руках. Сразу вскочив, Ксавьер шагнула к окну.

– Это недолго, – сказала медсестра.

Пьер встал и сделал шаг, будто собираясь присоединиться к Ксавьер, но остановился у камина.

– Это последний укол? – спросила Франсуаза.

– Еще один вам сделают завтра, – ответила медсестра.

– А после я смогу спокойно закончить лечение дома?

– Вы так спешите покинуть нас? Нужно подождать, пока вы немного окрепнете, чтобы можно было вас перевезти.

– Сколько времени? Еще неделю?

– Восемь или десять дней.

Медсестра вонзила иглу.

– Ну вот и все, – сказала она, широко улыбаясь, поправила простыни и вышла из палаты.

Ксавьер резко обернулась

– Я ненавижу ее, с этим ее медоточивым голосом, – со злостью сказала она. С минуту она неподвижно стояла в глубине палаты, потом шагнула к креслу, на которое бросила свой плащ.

– Что вы делаете? – спросила Франсуаза.

– Пойду глотну воздуха, – отвечала Ксавьер, – здесь я задыхаюсь.

Пьер сделал шаг к ней.

– Мне надо побыть одной, – резко сказала она.

– Ксавьер! Не обижайтесь! – попросил Пьер. – Лучше сядьте и поговорим здраво.

– Поговорим! Мы и так уже чересчур много всего наговорили!

– Не уходите так, – ласково попросил Пьер.

Протянув руку, он коснулся ее руки, Ксавьер рывком откинулась назад.

– Не приказывайте мне теперь, – бесцветным голосом произнесла она.

– Ступайте подышите, – предложила Франсуаза, – но возвращайтесь ко мне в конце дня, согласны?

Ксавьер взглянула на нее.

– Согласна, – сказала она с какой-то покорностью.

– Я увижу вас в полночь? – сухо спросил Пьер.

– Не знаю, – едва слышно ответила Ксавьер. Она резко толкнула дверь и закрыла ее за собой.

Пьер подошел к окну и с минуту стоял неподвижно, прижавшись лбом к стеклу – смотрел, как она уходит.

– Какая жуткая неразбериха, – сказал он, возвращаясь к кровати.

– И какая бестактность! – нервно отозвалась Франсуаза. – Что тебе взбрело в голову? Это последнее, что можно было сделать – прийти вот так с Ксавьер, чтобы сгоряча рассказать мне ваш разговор. Ситуация тягостная для всех, ее не вынесла бы и менее недоверчивая девушка.

– А-а! Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил Пьер. – Я предложил, чтобы она пришла к тебе одна, но это, естественно, показалось ей выше ее сил, она сказала, что было бы лучше пойти вместе. Что касается меня, то и речи не могло быть, чтобы я поговорил с тобой без нее. Получилось бы, что мы хотим все уладить между собой, как взрослые, через ее голову.

– Я не возражаю, – отвечала Франсуаза, – вопрос был деликатный. – И со странным упрямым удовольствием она добавила: – Во всяком случае, твое решение не самое удачное.

– Вчера вечером все казалось так просто. – Пьер с отсутствующим видом глядел куда-то вдаль. – Мы открыли нашу любовь, мы пришли рассказать тебе о ней как о прекрасной истории, которая произошла с нами.

Кровь подступила к щекам Франсуазы, а сердце полнилось обидой; она ненавидела эту роль равнодушного, благословляющего божества, которую они заставляли ее играть для собственного удобства, под предлогом ее почитания.

– Да, и тем самым история заранее была освящена, – заметила Франсуаза. – Я прекрасно понимаю, Ксавьер еще больше, чем тебе, необходимо было думать, что об этой ночи будет рассказано мне.

Ей вспомнился их заговорщический, радостный вид, когда они пришли к ней в палату. Как прекрасный подарок они принесли ей свою любовь, чтобы она вернула им ее преображенной в доблесть.