Симона Бовуар – Гостья (страница 48)

Франсуаза теснее прижалась головой к подушке. Полдень. У нее впереди еще долгое время одиночества, однако это уже не было пустым и ровным одиночеством утра; в палату просочилась легкая досада, цветы утратили свой блеск, оранжад – свою свежесть; гладкие стены и мебель казались голыми. Ксавьер. Пьер. Ее взгляд всюду, на чем останавливался, улавливал лишь пустоту. Франсуаза закрыла глаза. В первый раз после нескольких недель в ней зарождалась тревога. Как там прошла ночь? Нескромные вопросы Пьера должны были обидеть Ксавьер; возможно, вскоре они помирятся у изголовья Франсуазы. И что? Она узнавала этот ожог в горле, это лихорадочное биение своего сердца. Пьер извлек ее из неопределенного состояния, и ей не хотелось в него возвращаться; она не хотела больше оставаться здесь. Теперь эта клиника стала лишь изгнанием. Даже болезни недостало, чтобы сделать ее судьбу одинокой: будущее, которое маячило на горизонте, было ее будущим рядом с Пьером. Их будущим. Она прислушалась. В минувшие дни, спокойно расположившись внутри своей жизни, она ждала посещений просто как развлечений. Сегодня иное дело. Пьер и Ксавьер шаг за шагом продвигались по коридору, они поднялись по лестнице, приехав с вокзала, из Парижа, из глубины их жизни; именно здесь пройдет сейчас часть этой жизни. Шаги смолкли у двери.

– Можно войти? – спросил Пьер, толкнув дверь. Он вошел, и вместе с ним Ксавьер. Переход от их отсутствия к их присутствию, как всегда, был неуловим.

– Медсестра сказала, что ты очень хорошо спала.

– Да. Как только кончатся уколы, я смогу уйти, – сказала Франсуаза.

– При условии быть благоразумной и не слишком волноваться, – заметил Пьер. – Отдыхай хорошенько и не разговаривай. Это мы будем рассказывать тебе истории. – Он улыбнулся Ксавьер. – У нас для тебя куча историй.

Он расположился на стуле возле кровати, а Ксавьер села на большой квадратный пуф. Утром она, должно быть, помыла голову, ее лицо обрамляла густая золотистая пена волос; глаза и бледные губы придавали ее лицу таинственности и в то же время нежности.

– Вчера вечером в театре все прошло хорошо, – начал Пьер. – Зал принимал тепло, было много вызовов. Но после представления, не знаю почему, настроение у меня стало убийственным.

– Во второй половине дня ты нервничал, – с улыбкой заметила Франсуаза.

– Да, и потом наверняка сказывалось отсутствие сна, не знаю. Во всяком случае, спускаясь по улице Гэте, я сразу начал проявлять нетерпимость.

На лице Ксавьер появилась забавная треугольная гримаска.

– Это был настоящий змей, шипящий и жалящий, – сказала она. – А я, когда пришла, была очень веселой: два часа спокойно репетировала китайскую принцессу, потом немного поспала, специально, чтобы быть свеженькой, – с упреком добавила она.

– И в своей злости я только и делал, что искал предлога, чтобы рассердиться на нее! – признался Пьер. – Пересекая бульвар Монпарнас, она имела несчастье отпустить мою руку…

– Из-за машин, – с живостью вмешалась Ксавьер, – нельзя было идти в ногу, это было очень неудобно.

– Я воспринял это как умышленное оскорбление, – продолжал Пьер, – и меня охватил неистовый гнев.

Ксавьер с удрученным видом смотрела на Франсуазу.

– Это было ужасно, он со мной больше не разговаривал, лишь иногда из вежливости бросал какую-нибудь кислую фразу. Я не знала, что делать, чувствовала себя несправедливо наказанной.

– Представляю себе, – с улыбкой заметила Франсуаза.

– Мы решили пойти в «Дом», поскольку на какое-то время забросили его, – сказал Пьер. – Снова оказавшись там, Ксавьер выглядела довольной, и я подумал, что это способ обесценить последние вечера, которые в поисках приключений мы провели вместе. Это добавилось к моей злости, и я почти час, задыхаясь от бешенства, сидел со своей кружкой пива.

– Я пробовала завести разговор, – сказала Ксавьер.

– Она в самом деле проявляла ангельское терпение, – смущенно произнес Пьер, – но все ее благие намерения еще больше выводили меня из себя. Понятно, что, когда находишься в подобном состоянии, из него, конечно, можно выйти, но только если хочешь, однако нет никакого резона хотеть этого, напротив. В конце концов я разразился упреками, заявил ей, что она переменчива, словно ветер, и если проведешь с ней хороший вечер, то будь уверен, что следующий станет отвратительным.

Франсуаза рассмеялась.

– Но что у тебя в голове, когда ты в таком скверном расположении духа?

– Я искренне думал, что она встретила меня сдержанно и настороженно. Я так думал, поскольку заранее, из-за хмурого настроения, убедил себя, что она будет держаться настороже.

– Да, – сказала Ксавьер жалобным голосом. – Он объяснил мне, что опасение провести не такой замечательный вечер, как накануне, повергло его в столь сладостное настроение.

Они с нежным согласием улыбнулись друг другу. Судя по всему, вопроса о Жербере не вставало. Под конец Пьер не решился заговорить о нем и извинился с помощью полуправды.

– У нее был такой горестно негодующий вид, – сказал Пьер, – что я сразу почувствовал себя обезоруженным и пристыженным. Я поведал ей обо всем, что происходило в моей голове после выхода из театра. – Он улыбнулся Ксавьер. – И она великодушно простила меня.

Ксавьер вернула ему улыбку. Наступило короткое молчание.

– А потом мы пришли к согласию и сошлись на том, что с давних пор все наши вечера были отменными, – сказал Пьер. – Ксавьер соблаговолила сообщить мне, что никогда не скучала со мной, а я сказал ей, что проведенные с ней минуты были в числе самых драгоценных за всю мою жизнь. – И он быстро добавил радостным тоном, звучавшим чуточку фальшиво: – И мы согласились, что это не так уж удивительно, поскольку в общем-то мы любим друг друга.

Несмотря на легкость тона, слова тяжело отозвались в палате, их троих окутало молчание. Ксавьер натянуто улыбнулась. Франсуаза придала лицу подобающее выражение – речь шла всего лишь о словах, дело давно уже шло к этому, однако слова эти были решающими, и прежде чем произнести их, Пьеру следовало бы посоветоваться с ней. Его она не ревновала, но эту нежную, золотистую девочку, которую однажды пронизывающим ранним утром Франсуаза приняла как свою, она теряла не без бунта.

А Пьер со спокойной непринужденностью продолжал:

– Ксавьер сказала мне, что до сих пор она никогда не сознавала, что речь идет о любви. – Он улыбнулся. – Она хорошо понимала, что мгновения, которые мы проводили вместе, были счастливыми и яркими, но не догадывалась, что это благодаря моему присутствию.

Франсуаза взглянула на Ксавьер, которая с безучастным видом разглядывала пол. Она была не права, Пьер с ней советовался; она первая сказала ему, причем уже давно: «Ты можешь влюбиться в нее». В рождественскую ночь он готов был отказаться от Ксавьер. Пьер имел полное право чувствовать, что совесть его спокойна.

– Вам это казалось волшебной случайностью? – натянуто произнесла Франсуаза.

Резким движением Ксавьер подняла голову.

– Да нет, – сказала она, взглянув на Пьера. – Я прекрасно знала, что это благодаря вам, но думала, что это как раз потому, что вы такой интересный и приятный. А вовсе не… не по другой причине.

– Но что вы думаете теперь? Вы не изменили своего мнения со вчерашнего дня? – спросил Пьер с ободряющим видом, скрывавшим некоторое беспокойство.

– Разумеется, нет, я не флюгер, – твердо отвечала Ксавьер.

– Вы могли ошибаться, – сказал Пьер, в голосе которого слышалось колебание между сухостью и нежностью. – Возможно, в минуту восторженности вы приняли дружбу за любовь.

– Разве вчера вечером у меня был восторженный вид? – с вымученной улыбкой спросила Ксавьер.

– Казалось, вы были захвачены мгновением, – сказал Пьер.

– Не больше, чем обычно, – заметила Ксавьер. Схватив прядь своих волос, она принялась искоса разглядывать их с видом упрямым и глуповатым. – Дело в том, – продолжала она тягучим голосом, – что громкие слова сразу все делают таким значительным.

Пьер насупился.

– Если слова отражают правду, почему их надо бояться?

– Верно, – отвечала Ксавьер, не переставая ужасно косить.

– Любовь – это не постыдный секрет, – сказал Пьер. – Мне кажется слабостью нежелание прямо смотреть на то, что происходит в тебе самом.

Ксавьер пожала плечами.

– Себя не переделаешь, – сказала она, – у меня не общедоступная душа.

Пьер пришел в замешательство. Вид у него был страдальческий, и это огорчило Франсуазу. Он мог быть таким уязвимым, если решался отбросить все средства защиты и оружие.

– Вы считаете недостойным вести разговор об этом втроем? – спросил он. – Но вчера мы об этом договорились. Возможно, было бы лучше, если бы каждый поговорил с Франсуазой наедине?

Он в нерешительности взглянул на Ксавьер; она бросила на него рассерженный взгляд.

– Мне совершенно все равно – быть вдвоем, втроем или целой толпой, – сказала она. – Мне только странно слышать, как вы говорите мне о моих собственных чувствах. – Она нервно рассмеялась. – Это до того странно, что я не могу в это поверить. Неужели речь действительно идет обо мне? Это меня вы разбираете по косточкам? И я с этим соглашаюсь?

– А почему нет? Речь идет о вас и обо мне. – Пьер робко улыбнулся. – Минувшей ночью вам это казалось естественным.

– Этой ночью… – промолвила Ксавьер с почти страдальческим видом. – Тогда казалось, вы что-то проживали, а не только говорили об этом.