Симон Соловейчик – Педагогика для всех (страница 68)

Но гораздо унизительнее распоряжаться, видеть, что твое распоряжение не выполняется, и бегать по людям, жаловаться на своих детей и на «нынешних», на поколение.

Кто не привык просить детей, а только распоряжается, тот думает, что просьбы – это бесконечные дебаты и уговоры, пререкания и споры. На самом деле именно просьбы споров не вызывают.

Просьба от распоряжения тем и отличается, что на распоряжении необходимо настаивать, чтобы не потерять авторитет, а на просьбе, наоборот, настаивать нельзя. Когда мы просим, мы должны быть готовы к тому, что нам откажут. Ничего обидного, но даже когда обидно, то это небольшая цена за такую дорогую вещь, как контакт с детьми. Просто в следующий раз будем осмотрительнее. Нелепо говорить: «Я тебя прошу, учись хорошо». Ребенок не может вдруг начать хорошо учиться. Но его начинают упрекать: «Я же тебя просил…» А немного погодя следует и вывод: «Моего хоть проси, хоть не проси». Или еще так: «Прошу тебя, не шали», – а он не может не шалить! «Прошу тебя, потише», – но у него гости-третьеклассники, они не могут «потише»!

Обычно мы в таких случаях повторяем свое «я прошу», но железным голосом. А нельзя. Научимся сами и детей научим искренним просительным интонациям. Просительные – не искательные; просящий уважает другого, но уважает и себя. Воспитанный ребенок от невоспитанного отличается точностью интонаций в просьбах.

А просьбы ребенка?

Из десяти просьб «можно я…», «разреши мне…» я стараюсь выполнить по крайней мере девять. Никакая просьба детей, даже самая нелепая, не возмутит меня: «Ты что, с ума сошел?»

У одних людей при любой детской просьбе первое побуждение – «нельзя!». Потом начинают размышлять: а почему, собственно, нельзя? Но они думают, что воспитывать – значит почаще повторять «нельзя». Нет, я буду для своих детей «человек-можно», а не «человек-нельзя». Моя первая мысль, первое побуждение – «можно!». Потом уж прикину, нет ли тут очень большой опасности для ребенка. Спросил разрешения, значит, взял на себя какую-то обязанность. Значит, думает обо мне, беспокоится обо мне, заботится. Если я не разрешу, он рано или поздно поступит по-своему, и начнется: «Ты почему не спросил меня?» – «А ты все равно бы не разрешил». – «Откуда ты знаешь?» – и так далее.

Диалог с отцом взрослых детей:

– За всю жизнь дети ни разу меня не ослушались, ни единого разу, – говорит он.

– Этого не может быть.

– Это было, потому что я ни разу в жизни ничего им не запретил.

– Они делали все, что хотели?!

– Нет, они делали то, что мы вместе хотели.

Нам кажется, будто запреты воспитывают, а разрешения балуют детей. Иногда так именно и бывает, потому что, запрещая, мы сердимся, волнуемся, тратимся душой, а разрешаем легко, равнодушно. В запреты вкладывают больше души, чем в разрешения, оттого они и воспитывают лучше! Значит, будем разрешать детям все, о чем они ни попросят, но – активно. Хочешь идти играть в футбол? Иди, а потом уроки вместе сделаем, я тебе помогу. А с кем вы играете? Не будем особенно приставать с расспросами, но проявим интерес, он так нужен ребенку.

Разрешать труднее, чем запрещать. Иногда сердце от страха за сына сжимается, а разрешаешь!

В семье, где полностью разрушен контакт с детьми и где перестало действовать волевое начало, где дети не отвечают ни на окрик, ни на брань и даже на побои не реагируют, – в такой семье попробуем перейти к обыкновенным просьбам, это важный шаг на пути к сотрудничеству.

Где просьба – там и выбор, обучение самостоятельности. На каждом шагу предоставляем ребенку возможность выбора, вовлекаем его в наши планы, чтобы он был участником всякого дела. Не исполнитель, а сотрудник.

Если мальчика никак не заставишь одеваться, спросите его: «Ты эту рубашку хочешь или в клетку?» – и чаще всего он переключается на выбор рубашки.

Отец восьмилетней девочки рассказывает: «Я целое лето обещал дочери поехать в парк кататься на карусели, но все было некогда, собрались только поздней осенью. Направляемся к каруселям, и я издали вижу, что мы безнадежно опоздали, карусели не работают – холодно, сезон кончился. Что же делать? Сейчас начнутся слезы и упреки… И тогда я сам вдруг начал причитать и плакать: „Ой-ой-ой, карусели закрыты, такая беда, а я так мечтал покататься!“»

Дело кончилось тем, что не папа успокаивал девочку, а девочка еле-еле успокоила безутешного папу: «Ну подумаешь, – говорила она, – ну и пусть, мы на следующий год придем, ты не плачь».

Каждый раз, когда у нас возникают затруднения с детьми, мы должны искать выход точно так же, как если бы мы решали математическую задачу.

Нам неоткуда списать ответ, мы не можем подогнать под ответ и даже не можем выбрать задачу полегче. Нам задана именно эта, и мы должны на ней мучиться, пока не решим!

Прекрасное средство воспитания – намек. В чувашских семьях, например, не принято упрекать детей. Если дети провинятся, то отец действует только в обход, намеком. Сын подрался на улице. Отец не станет его ругать; но за обедом скажет, что он слыхал: кто-то подрался сегодня…

Отец не ждет ответа, покаянных речей. Заряд послан, и в душе ребенка идет невидимая работа. Сын трудится, постигает слова отца.

Когда моим маленьким детям прописывали горькое лекарство, я первый глотал целую ложку: совсем не горько! И дети, когда выросли, рассказывали, что из всего детства это запомнилось больше всего – как отец глотал столовыми ложками горькое лекарство. Да и было-то всего раз или два. А вот поди ж ты, помнят.

Могут сказать:

– А к чему эти выкрутасы? Нет у меня на них ни времени, ни сил и нервов нет.

– Тогда что ж, – говоришь в ответ, – тогда, значит, так. Воспитывать, не тратя сил, не тратя времени и даже души не тратя, наверно, можно. Но я этого не умею и обманывать вас пустыми советами не хочу.

На выкрутасах вся семейная педагогика держится.

Вот поле постоянной семейной войны – деньги, вещи, «дай», «купи». Как превратить его в поле сотрудничества?

Жадность – чуть ли не первый детский грех. «Жадина» – первая детская дразнилка: «жадина-говядина». Другие дурные свойства еще скрыты, а жадность, кажется нам, проявляется на первом году: «Дай маме мячик», – не дает. Прячет за спину, «мое».

Мама приходит в ужас. Мальчику два года, а он за столом тянет тарелку у матери, норовит отнять, все себе заграбастать. Что из него вырастет? Во имя светлого будущего своего ребенка мама принимает решительные меры. Она – по рукам, она отнимает игрушку у жадного сына, она силой: «Отдай, поделись!»

Она думает, что приучает отдавать и делиться, на самом деле, как мы уже знаем, она учит: сильному все можно, сильный отнимает, отнимать хорошо, вот и мама отнимает; но надо быть сильным, как мама и папа; вырасту – у всех все буду отнимать…

Такое воспитание идет.

Ребенок тянет к себе игрушку, конфету, мамину тарелку, потому что у него нет понятия «мое, твое, чужое». Весь мир принадлежит ему, и не стоит внедрять с грудного возраста в сознание «мое» и «чужое». Все в доме не «мое-твое», а все – наше, все общее, всего вдоволь, и никто у тебя ничего не берет, ничего не отнимает.

Но отучать от жадности трудно; будем приучать к щедрости. Старая женщина, опытный воспитатель, никогда не дает внуку одну конфету – только две. Чтобы у него было много конфет, чтобы он мог поделиться, если захочет. Она и кусок хлеба прежде переломит, а уж потом даст, чтобы много было. Два печенья, два яблока… Или так: «На конфетку, отнеси маме!» Мальчик настороженно смотрит, осталось ли для него? Осталось, несет маме. «Теперь папе отнеси. Отнес папе? А это тебе». Пройдет год, два, и мальчик спросит: «А тебе где, бабушка?» Но не сразу.

Ребенок должен видеть, что мне ничего не жалко. Я нерасчетливо щедр, я не храню вкусные вещи ни на будущее, ни для гостей. Есть – пожалуйста.

Чем позже ребенок освоит житейскую механику «ты – мне, я – тебе», тем лучше. Я знаю семью, где отец, возвращаясь домой после работы или после долгой отлучки, никогда не привозил ничего детям, чтобы они не кидались к нему со словами: «Что ты принес?» Чтобы они не думали, будто отец обязан приносить. Иногда, раз в году, он появлялся с ящиком яблок или апельсинов, наверное, премиальные получил. Для питания детей нужно по яблоку в день, для воспитания – ящик яблок за все детство. В семье, о которой я рассказываю, родители не дарили детям подарки даже на день рождения, но устраивали щедрые праздники для детей.

Дети могут и не знать, сколько получают их родители и что почем стоит, но они должны знать, что денег в доме в обрез и поэтому просить о покупках нельзя, да и бесполезно: коли нет денег, так что же говорить? Они должны также знать, что при первой возможности родители ничего для них не пожалеют – вот и дорогая вещь, вот и дальняя экскурсия с классом. В таких семьях ребенок ни разу не произнесет фразу «мама, купи» или «мама, дай». Все, что нужно, покупают или дают родители, не ожидая детского унижения, боясь его; покупают и дают с радостью оттого, что у них есть такая возможность; а когда возможности нет, то здесь умеют не слишком огорчаться, и дети не умирают, не страдают, не хнычут и не плачут: нет так нет, что поделаешь.

Выдача денег на неделю, вроде зарплаты, вряд ли разумна. В этом случае я становлюсь должником детей: пришла суббота – гони пятерку. А если у меня ее нет, значит, я виноват перед детьми? В нормальной семье, повторяю, никто никому ничего не должен, но все верят в доброжелательность каждого.