Симон Соловейчик – Педагогика для всех (страница 62)
Умеем устанавливать контакт, сохраняя самые высокие свои принципы, – замечательно. Не умеем – приходится снижать планку, уступать; иногда едва-едва на поверхности держишься. Лишь бы сохранялся контакт, лишь бы не разрыв, не развод с детьми, не война! В воспитании все лучше, чем война с собственными детьми.
Будет контакт – есть надежда, что будет все. Не будет контакта – надеяться не на что.
Юноша-десятиклассник жаловался мне:
– Ну что такое? Шестнадцать лет живем с родителями под одной крышей и никак общего языка найти не можем!
Все наши затруднения с детьми можно описать как неумение найти общий язык. Не понимает нас ребенок! «Я тебе сколько раз говорила – не ломай игрушки, они денег стоят!» А когда ребенок ленится, то: «Говоришь, говоришь тебе, а ты все свое. Сначала сделай уроки, потом пойдешь во двор. Неужели тебе не понятно?»
В русском языке на этот случай есть огромное количество устойчивых оборотов, что свидетельствует об остроте и всеобщности проблемы:
– Ты что – не слышишь?
– Ты что – глухой? Оглох?
– Я кому говорю?
– Я что – стенке говорю?
– Я тебе говорю или нет?
– Я тебе, кажется, русским языком говорю!
– Ты что, русского языка не понимаешь?
– Сколько раз тебе говорить?
– Сколько тебе повторять?
– Мне надоело повторять тебе одно и то же!
– Тебе что – сто раз повторить нужно?
– Ты что молчишь?
– Ты что – язык проглотил?
И вправду – как будто глухой! Как будто русского языка не понимает!
Когда студентов-педагогов после первой практики в школе спросили, что им было труднее всего, восемьдесят (!) процентов из них ответили: «Найти общий язык с детьми».
Казалось бы, этому и должен быть посвящен учебник педагогики; но в нем говорится: «Надо, чтобы был общий язык…» – и все.
Нам кажется, что дети нас действительно не слышат, и надо повторить, надо сказать в третий раз, да прикрикнуть – вот и услышит, вот и поймет, и все будет хорошо. Но многое из того, что мы говорим ребенку, до него никогда не дойдет, потому что мы не на том языке говорим.
Общий язык – это не язык команды и послушания. Это язык веры. Язык надежды. Язык любви.
Дети больше нас нуждаются в общении со взрослыми. Пока разум не развит, душа занимает во внутреннем мире гораздо больше места, почти все «пространство» психики; но одно из главных свойств души состоит в том, что она жаждет общения, и не просто с человеком, а именно с душой другого человека. Без общения детская душа не развивается, она не может ни любить, ни верить, ни надеяться – она хиреет.
Пушкинский Фауст, который «с жизни взял возможну дань» и не видит толку ни в глубоком знании, ни в славе, ни в мирской чести, все же признает:
«Прямое», действительное, единственное благо!
И в речи нашей, вслушаемся: «живут душа в душу», «задушевный разговор», «поговорим по душам». После такой встречи «душа очистилась», «душа омылась», «на душе легче стало», «душа успокоилась». О человеке, который понимает меня, говорят, что «он заглянул мне в душу», «понял мою душу», «душевный человек». Душевный не тот, кто видит меня насквозь, а тот, кто душой к душе моей прикасается.
Общаться с детьми – не значит болтать с ними, разговаривать, отвечать на их вопросы, что тоже важно. Но общаться – это нечто другое. Попробуем наконец приблизиться к пониманию этого непередаваемого в словах состояния – «сочетание двух душ».
Детьми приходится управлять, и мы должны учить их, передавать им некий опыт нашей жизни. Но мы иногда думаем, будто управлять и учить – это и значит воспитывать. Вспомним: «Я учила тебя хорошему!»
Глагол «воспитывать» скрывает в себе, объединяет три разных действия: управлять, учить и общаться. Мы должны управлять детьми, пока они маленькие, мы должны учить их, но довольно часто мы этим и ограничиваемся, оставляя в стороне, опуская самое важное педагогическое действие – общение. И можно понять, отчего мы склонны опускать общение, – оно несовместимо с управлением и учением!
Для учения необходимо, чтобы учитель превосходил учащегося в знаниях или опыте. Для управления тем более необходимо превосходство по возрасту, или по опыту, или по должности, или по уму, или по силе, или по авторитету. Чем значительнее превосходство, тем легче управлять. Управление крепнет от власти.
Общение же, наоборот, требует абсолютного равенства. Всякое неравенство, превосходство, власть, необходимые для управления, для общения губительны, делают его невозможным. Общение – соединение двух душ; они хоть на миг становятся равными. В этом уравнивании – наслаждение, человеческий смысл общения. Один миг общения дает для воспитания больше, чем целые часы поучений.
Общение – это уравнивание.
Но как я могу быть равным с ребенком? В каком смысле?
Не равны между собой старший и младший, академик и трехлетняя девочка, полководец и солдат. Однако есть в них что-то такое, что позволяет им, при определенных условиях, общаться, сочетаться душами, испытывать это «прямое благо».
Потому что души всех людей в известном смысле равны. Не равны ум, опыт, возраст, таланты, положение – во всех направлениях люди не равны между собой, а души их – равны. Более того, равны души живущих людей и тех, кто жил тысячу или пятьсот лет назад. Иначе мы давно перестали бы читать Гомера и Шекспира. Мы только потому и можем наслаждаться их книгами, что между нашими душами и душами их героев нет разницы.
Кто назовет современное чувство, неизвестное шекспировскому герою? Его нет. Прогресса в чувствах, нарастания числа чувств или их объема – нет. Нет никакого свидетельства о том, что с гомеровских времен и до наших прибавилось или убавилось хоть одно чувство.
Меняются в веках представления о безопасности и ценностях, да они и в каждое данное время различаются у разных народов, у разных людей; меняются формы выражения чувств, меняется мода на чувствительность, но сам набор чувств остается общим для всех, с небольшими вариациями.
Все могут общаться со всеми, но не все умеют это делать, потому что не все взрослые нуждаются в общении – душа высохла, и не все могут снять с себя доспехи превосходства, разоружиться при встрече с человеком, открыться душой, почувствовать чужую душу равной, прикоснуться душой к душе и открыться такому касанию. Не у всех хватает простодушия, способности чувствовать просто.
Собственно, в этом-то и состоит педагогический талант – в умении почувствовать в ребенке равного себе душой, в способности к душевному общению. Для воспитания детей нужен не великий ум, а большое сердце – способность к общению, к признанию равенства душ. Ум и способность к общению – разные качества, они могут не совпадать в одном человеке, и это объясняет, отчего лидером в классе становится отнюдь не отличник, а может быть, даже и вовсе неспособный к математике – у него есть дар общения. Для лидерства и для воспитания нужен дар общения. Чтобы принимать в педагогический институт, надо было бы каким-нибудь образом проверять дар общения. Будущему артисту нужен дар выражения своих чувств, будущему учителю нужен дар общения.
Общение с другим – это вчувствование в другого.
Общение возможно лишь с тем человеком, от которого не исходит опасности. В поезде два человека разговаривают откровенно, потому что они не опасны один другому.
Чтобы ребенок общался со мной, я должен не вызывать у него ни малейшего чувства опасности, он должен полностью доверять мне – вот и всё.
Когда ребенок в школе, в нем как бы два существа: он один – и он один из тысячи других детей. Как один из тысячи, он подлежит управлению. Как один, как человеческая душа, он управлению не поддается – только бесстрашному общению. Конечно, это очень неудобно, однако душой управлять нельзя, она закрывается и становится непроницаемой для воспитателя. Человеком, ребенком можно и манипулировать; душой – нельзя. Это надо знать! Если педагог в школе не умеет управлять, он пропал; если же он умеет только управлять – пропали дети.
Многие думают, будто управлением мы научаем ребенка подчиняться законам, создаем привычки общежития. Это мнение тем более обманчиво, что оно вроде бы отвечает здравому смыслу. В действительности же только общение делает детей воспитуемыми. Только дети, знающие общение со взрослыми, поддаются разумному управлению и обучению, не чувствуя его тяжести, не доставляя хлопот старшим. Видимое, энергичное, громко заявляющее о себе управление на самом деле действенно лишь в той степени, в какой оно может опереться на скрытое, неуловимое сердечное общение.
Где нет общения, там и управление детьми невозможно – они не слышат старших, не уважают их, не любят труда и остерегаются законов лишь постольку, поскольку боятся быть пойманными. Чем больше уповаем мы на одно лишь управление, тем хуже результат воспитания, и нам остается только жаловаться, что нам достались трудные дети, «неэмоциональные», «бесчувственные», «нечувствительные к чужой беде».
Одна девочка-шестиклассница сказала мне о том, как она влюблена в мальчика: «Мне хочется, чтобы у нас с ним была общая тайна!» То есть: я хочу ему доверять, я хочу, чтобы он мне доверял.
Общение с ребенком тоже обычно держится на совместной тайне, на каком-то воспоминании, на памяти о том, как когда-то, в какое-то мгновение было хорошо, как вместе пережили одно и то же и объединились в этом переживании. Общая тайна связывает взрослого и ребенка, обостряет чувство безопасности. Вся детская дружба на этом держится: «А ты никому не скажешь? Ты умеешь молчать? Ты надежный товарищ?» И все детские ссоры и несчастья, все детское горе, как правило, описывается одним словом – предательство… Нарушение тайны!