Симон Соловейчик – Педагогика для всех (страница 59)
Однажды я был у любителя певчих птиц. В закрытых ящиках у него жили десятки канареек, и всех звали Дуньками. И та – Дунька, и эта – Дунька. Я удивился, отчего же так? Хозяин объяснил: когда он занимается с одной канарейкой, он приговаривает: «Дунька, Дунька! Хорошая Дунька!» – а другие канарейки слышат это и – завидуют. И оттого хуже поют. А если все канарейки – Дуньки, то они и думают, что это с ними занимается хозяин, что и они – хорошие… И они хорошо поют.
Даже канарейке приходится внушать, что она хорошая!
И собаке каждую минуту твердят: «Хороший пес, хороший!» Отчего же детей мы всё упрекаем да попрекаем?
Сухомлинский писал: «Никакой воспитатель не может утвердить в душе ребенка хорошее, если сам ребенок не стремится к этому», – первая мысль, первый шаг. И следом второй: «Но это стремление есть только там, где коллектив и воспитатель видят в ребенке прежде всего хорошее».
Трудный ребенок? Непослушный? Неподдающийся? Вот единственный способ исправить его: надо увидеть его хорошим и дождаться, пока он сам не станет стремиться к хорошему. Тогда он реально изменится к лучшему.
Нам кажется важным доказать ребенку, что он все делает не так: не туда пошел, не то взял, не так ест, не так, не так… Нам кажется, будто мы вкладываем ему свой ум, а на самом деле мы разрушаем его способность думать. Если ребенок примет все эти «не так», он будет смят, разрушен, подавлен, его ум замрет. Но он спасается. Он закрывается от нас. И все слова – как об стенку горох.
Предположим, мы правы и наши упреки справедливы. У других дети как дети, а наш все делает не так. Но мы же хотим, чтобы он все делал «так»? У нас нет другой цели? Значит, у нас нет и другого средства, кроме одного: переменить тон и сказать: «Ты молодец, старайся еще». Ребенок пьет эти слова как бальзам, они необходимы ему для поддержания сил. Теперь мы его союзники.
В воспитательных целях приходится иногда сбивать слишком высокое мнение человека о себе (особенно среди взрослых, когда они зарываются). Но ведь и в этом случае мы действуем на его представление о себе, а не на что-нибудь другое. Мы говорим: «Посмотри на себя!» При этом на собраниях требуют: не переходите на личность. Поступки осуждают, а личность неприкосновенна.
Вычеркнем из нашего лексикона слова, относящиеся к личности: «лентяй», «неряха», «да что ж ты у меня такой глупый». Ребенок может лениться, может сказать и сделать глупость – но он не лентяй, не грубиян, не глупый, не вор, не дурак, не растяпа. Нельзя говорить ребенку: «Ты вообще такой» – одно «вообще» может навсегда сделать его дурным человеком.
Надо щадить слабых ребят, не давать им заметить, что они менее способны, чем другие… Стараться незаметно вдохнуть в них веру в свои силы… И таким путем подтягивать слабых. Лучшие учителя и лучшие родители всегда справлялись с недостатками детей одним и только одним способом: внушая им веру в себя, возбуждая желание стать лучше.
Мы все уверены, что должны быть объективны к детям, а так как немногие из нас ведут себя идеально, а мы – люди «принципиальные» и недостатков не терпим, то мы и сосредоточиваемся на недостатках детей, не понимая, что тем самым губим их, «воспитываем лжецов, хулиганов, воров».
На эти две точки психики, на представление о мире и представление о себе, мы можем действовать непосредственно. Способности с трудом поддаются развитию, ценности не всегда удается передать, душа и дух запрятаны глубоко в недрах личности, а представление о мире – вот оно, в «наружном слое». Поначалу оно почти целиком зависит от родителей. Ведь в первое время весь мир ребенка – это его мама, папа, бабушка, дедушка – семья.
Не из мира, а из своего представления о мире черпает ребенок материал для развития.
Если в глазах ребенка и мир кажется справедливым, и он сам представляется себе достойным человеком, то он вырастает сильным и уверенным в себе. Это лучшие люди – те, для которых и мир достаточно хорош, чтобы за него бороться, и сами они достаточно хороши, чтобы чувствовать себя нужными людьми. При других вариантах, указывают психологи, начинаются затруднения. Если «мир хорош, а я плох», человек всю жизнь словно дитя, он обижается там, где надо действовать, и постоянно стремится доказать себе и людям, что он тоже хорош. Сочетание «мир плохой, и я плохой» делает человека несчастным. А сочетание «мир плохой, а я хороший» может породить преступника. С таким человеком никогда не договоришься: все доказательства заранее отвергаются, потому что все мы, с точки зрения такого человека, принадлежим к дурному миру. Известные формулы психического, умственного, нравственного, духовного здоровья звучат так: «Ты хорош, но не лучше других», «Ты хорош, и мир хорош».
Вот это и есть умный взгляд на мир и на себя. Сухомлинский эту же самую мысль выразил в таких сильных словах: «Помните, мать и отец, воспитатель и ученый-педагог, что… единственная реальная движущая сила воспитания – стремление быть хорошим. Ни на что другое опираться нам нет возможности, все другое – пустопорожняя болтовня».
Понимаете? Не так обстоит дело, что одна педагогическая вера правильна, а другая ложна; нет, надо сказать жестче: стремление быть хорошим, то есть стремление быть правдивым, добрым и красивым, то есть духовность, – это единственное, на что мы можем рассчитывать, воспитывая детей, а все остальное – пустопорожняя болтовня.
Ну что же делать, коли это так?
Если выбирать самое короткое, самое поэтичное и самое точное определение человека, то воспользуемся пушкинскими строчками:
Из многих качеств ума Пушкин больше всего ценил смелость его. Смелый – тот, кто смеет, не боится. Трусость, овладевая человеком, проникает и в сердце, и в ум, подавляет и мысль, и желание, и становится он, иногда с детства, как те ханские жены в «Бахчисарайском фонтане», о которых сказано:
«Ни думать, ни желать не смея…» – не про наших ли с вами детей это сказано? Нет?
Ум и желание, ум и чувство, ум и воля сведены в один узел, они не поддаются воспитанию по отдельности. Спрашивают: «Что делать? Мой такой безвольный!» Все мечтают о волевых детях. Словно в воспитании, как в медицине, есть на каждую болезнь свое лекарство: одно от сердца, другое от головы («Дайте мне, пожалуйста, что-нибудь от головы», – просят в аптеке).
Мы говорим о чувстве: это сила желания.
А воля?
Мы часто поступаем «помимо своего желания», «вопреки своему желанию», «против своей воли», «подчиняясь чужой воле». Или так мы еще говорим: «Усилием воли заставил себя…» Как будто два действующих лица в каждом из нас, как будто желание – мое, а воля всегда чуждая мне, с моим желанием не совпадающая.
И вместе с тем в сказке сказано: «По щучьему веленью, по моему хотенью…». «Щучье веленье» – это сознательное желание, «мое хотенье» – это безотчетное желание. Можно сказать, что сердечное желание – мускулы, а воля – их напряжение.
Желания возникают и пропадают, а воли складываются, вычитаются, соединяются, умножаются – совсем как физические силы. Родители могут прибавить свою волю к воле ребенка, а могут вычесть свою волю из детской – и, бывает, ничего не остается. Подавленное существо, не смеет ни думать, ни желать…
Чувство – сила желания, воля – напряжение желания. Добавим, что желание растет с уверенностью человека в себе и в своем представлении о мире – уверенностью, которая дается умственным постижением себя и мира, знанием, опытом. Тогда можно составить такую формулу, объединяющую ум, сердце и волю: воля – это чувство, умноженное на уверенность.
Из формулы вытекает несколько интересных следствий, решительно всем известных; но в этой книжке вообще нет ничего такого, чего не знали бы все, кто умеет воспитывать детей. Я хочу лишь показать непреложность всем известных истин, показать, что нарушение естественных законов воспитания неминуемо ведет к дурным результатам.
Прежде всего из формулы видно: нельзя, чтобы чувство или уверенность равнялись нулю, – тогда волевое усилие невозможно.
Заставляя сына-школьника сесть за уроки, мы упрекаем его: «Безвольный! У тебя нет силы воли!» На самом деле у него нет не воли, а веры, уверенности в том, что его усилия к чему-нибудь приведут. Волевое усилие в этом случае практически невозможно – хоть кричи, хоть бей, хоть сам плачь, хоть доведи до слез ребенка. Надо увеличить его веру в результат, в успех – уговорами или помощью. Иногда родители заманивают ребенка посулами: «Получишь хорошие отметки, куплю велосипед». Ожидаемым результатом становятся не знания и даже не отметки, а подарок. Но если сын верит родителям и если он отстает не безнадежно, то он может и позаниматься, отчего бы и нет? Однако и в этом случае решающим является уверенность, вера в то, что его не обманут. Примерно того же добиваются родители, когда они угрожают суровыми наказаниями за плохие отметки – ребенок садится за книги, чтобы избежать наказания, в этом результат, в который он верит. Так, собственно, учит школа: она наказывает за невыученные уроки плохими отметками. Когда их ставят справедливо, ребенок уверен в том, что за невыученный урок он получит плохую отметку, за выученный – хорошую, и он способен на волевое усилие. Когда же он не верит в справедливость отметок («Учи не учи, все равно больше тройки не поставят»), то он перестает заниматься – и не потому, что он лентяй, а потому, что это противно человеческой природе: уверенность, равная нулю, уничтожает возможность волевого усилия.