Симон Соловейчик – Педагогика для всех (страница 39)

Подумать только – что за нелепость! Разрезали живот и вытащили живую бабушку. Но люди не особенно утруждали себя выдумкой – лишь бы добро победило, иначе рассказывать сказку детям нельзя. Иным детям и волка жаль, тогда мама рассказывает, что пришел доктор и зашил ему живот.

У одного маленького мальчика, ученика Павлышской школы, арестовали отца. На следующий день дети стали дразнить мальчика. Его учитель, Василий Александрович Сухомлинский, писал потом, что лишь мгновение было дано ему, но он нашел выход.

– Кто у Петрика папа? – спросил он. – Стекольщик! А в тюрьме тоже есть окна! Вот папу Петрика и повезли вставлять стекла в тюрьме.

Мальчик с благодарностью посмотрел на учителя.

Когда рассказываешь эту историю, ее обычно встречают с одобрением, но каждый раз находятся и возмущенные: «Разве можно обманывать детей? Детям надо говорить всю правду!»

Словно есть какая-нибудь правда в том, чтобы оставить мальчика в беде, без помощи. Ах, эти ревнители «всей правды»! Какие только жестокости по отношению к детям не оправдывались словами: «Пусть привыкают, пусть знают правду!»

Есть родители, которые чуть ли не с колыбели стараются не упустить случая указать сыну: «Вот видишь, как дурно люди поступают? Видишь, какие негодяи? Видишь, что творится?»

Под словом «вся правда» иногда понимают лишь дурное о мире, о жизни. Ребенок постепенно привыкает к мысли, что «правда» – это что-то несправедливое.

Как надо не любить ребенка, не чувствовать его души, чтобы хоть словом, хоть движением поколебать слабую еще веру в красоту мира, в добро!

Укрепить веру ребенка в силу добра и правды не так легко, как кажется. Приходится тщательно оберегать его от многих разговоров, естественных в среде взрослых: дети слишком восприимчивы и принимают все близко к сердцу. Мать с пятилетним сыном пошла к приятельнице, в разговоре взрослых промелькнуло слово «война», и у мамы при этом было озабоченное лицо. Просто обсуждали сегодняшние газеты, а мальчик в страхе, мальчик не может уснуть, он боится войны.

Представим себе: вот зло, вот родители, вот ребенок. Родители не могут представлять зло как добро, не могут и скрывать зло. Они могут лишь одно: быть источниками добра, источниками доброго взгляда на мир. Насколько это им удастся, настолько и будут их дети добрыми. Чем больше зла окружает ребенка, тем больше душевных сил приходится тратить, чтобы противопоставить ему добро.

От всего ребенка не оградишь, но будем хотя бы внимательны!

Я пришел в гости, рассказываю товарищу о неприятностях в своих делах, кого-то ругаю. Хозяин выпроваживает шестилетнего сына и осторожно говорит мне: «Слишком много отрицательной информации…» И мне стало стыдно за то, что я так дурно вел себя при ребенке.

Когда ребенок вырастает, он идеализирует жизнь, он судит ее по высшим мерам справедливости; и вера в добро, внушенная в детстве, претерпевает серьезные испытания в раннем юношеском возрасте.

Примем этот кризис по возможности спокойно – он не вечно будет продолжаться. Вернется и здоровье. Не бывает так: прожил жизнь и не чихнул. И духовное развитие не может быть совсем безболезненным. Но чем больше подростка питали в его детстве любовью, чем больше вокруг него ценили правду, человеческий труд, тем легче справляется он с кризисом, и вера его в добро, быть может и пошатнувшаяся, укрепляется, укореняется в душе и становится мировоззрением. Но одно дело, когда новые знания, новое видение мира приходит к человеку, способному верить, а другое – когда новые впечатления ложатся на пустоту, когда душа мертва. Как же ей справиться с кризисом? Скепсис, сомнения необходимы, но вопрос в том, на что они ложатся – на веру, на способность верить или на пустоту?

Иные родители до того боятся будущих разочарований, что не дают своим детям и вовсе почувствовать очарование мира, очарование жизни на этой земле, да еще при этом они уверены, будто действуют в интересах ребенка: «А иначе он испытает разочарование». Называется – уберегли… А что уберегли? Ничего!

Естественный путь воспитания: от детской слепой веры в добро, внушенной родителями и воспринимаемой как нечто бесспорное, – через кризис, через сомнения, через споры, через собственные поиски правды в людях, в жизни, в книгах – к мировоззрению, глубоким и стойким убеждениям.

Мы не всегда в состоянии помочь нашему ребенку, не на все его вопросы ответишь сразу. Как не можем мы пойти работать вместо выросшего дитяти или пойти вместо него служить в армию, так не можем мы пройти вместо него трудный путь духовной эволюции, духовного развития. Наследством, которое мы ему оставляем, пусть распорядится сам; но нас будет утешать мысль, что мы все-таки оставили ему это наследство, снабдили его всем необходимым в дорогу и главное – верой в правду и добро.

В идеале юноша должен выйти из критической поры своего развития с убеждением, что он для того и идет в жизнь, чтобы сделать ее лучше. И не свою жизнь сделать лучше, а жизнь своего народа! Он должен выйти в жизнь с высокой общественной целью – не имея ее, человек рано или поздно погибает душой.

Только силы веры, любви и надежды бесконечны, все другие силы рано или поздно иссякают. И только в детстве можно дать ребенку эти бесконечные силы.

Я иду с Матвеем из детского сада, и он спрашивает о старшем своем брате:

– А может быть, мы его сейчас встретим?

Он очень любит его. Он хочет увидеть его сейчас же, на улице.

– Нет, он не встретится, он дома. Я уходил, он дома был, – говорю я.

Матвей останавливается и смотрит на меня с изумлением. Он ораторски протягивает руку ладошкой вверх и трясет ею, объясняя мне, глупому, такую простую вещь:

– Ну я же сказал «мо-ожет быть»!

Когда я поумнею? Даже маленький мальчик понимает, что такое надежда, а я?

Надежда – стойкость сердца. Как придет она к ребенку? Как научить его надеяться на лучшее, ждать лучшего и в любых несчастьях не отчаиваться? Надежда – добродетель; отчаяние всегда считалось не бедой, а грехом. Не смей терять надежду!

Надежда связана с бодростью и весельем. Ее порождает бодрый и энергичный, веселый тон домашней жизни.

Вырастая, человек сначала надеется на родных, на свой дом, потом постепенно он начинает надеяться и на свои силы, потом – только на свои силы. Но всегда обращается он с надеждой к гармонии мира, к красоте, всегда надеется, что мир не будет жесток к нему. Надежда на что-то, на «авось» считается легкомысленным свойством. Но как вынес бы человек все страдания, если бы не было у него надежды на лучшее, пусть даже случайное лучшее – надежды на «авось»?

Никогда не будем оставлять детей одних! Особенно если им трудно, если они запутались. Неприятности в школе, ссора с учителем, ссоры с товарищами, денежные затруднения подростка, любовные неприятности, сердечные мучения – не оставим детей одних, не будем переходить на сторону их противников, даже если дети не правы. Не будем пользоваться моментом, чтобы произнести торжествующе: «Я же тебе говорил? А кому я говорил? Я тебя предупреждал?!» Пусть дети надеются на нас, пусть не отчаиваются. Дети склонны к надежде, чувство безопасности подводит их, а мы, взрослые, склонны эти надежды разрушать. «На что же ты надеялся?» – говорим мы скептически запутавшемуся в школьных делах сыну.

Осторожнее. Хуже будет, если сын перестанет на что-нибудь надеяться.

Способность надеяться взращивается в детстве и становится душевной силой человека. Надежда живет в глубине души, она часто бывает тайной («тайные надежды», «втайне надеялся»). Надежды хранят, надежды лелеют, надежды тешат, надежды даже ласкают. Надежда – последнее, что есть у человека. «Оставь надежду, всяк сюда входящий» – надпись над входом в дантовский ад. Жизнь без надежды – ад.

Маленький, грудной еще ребенок кричит в своей кроватке, зовет маму, она на кухне, она слышит, она по голосу чувствует, что ничего страшного не случилось, и она… не торопится. Она заканчивает свои дела, потом идет к сыну, но без упреков – чего, мол, кричишь, слышу! – нет, она идет с повинной:

– Ты меня зовешь, а я не иду? Мама плохая, не сразу пришла!

Но и другой раз мама не торопится. Так она обучает Матвея первой детской добродетели – терпению и надежде. Надо обождать, перетерпеть, помощь придет, обязательно придет.

Этот эффект «отсроченного эха» довольно важен в воспитании.

Мама троих сыновей, двух больших и одного малыша, удивляется, отчего маленький, в отличие от старших, растет себялюбивым и капризным человеком. Рассказываю ей об эхо-эффекте, и она, подумав, говорит:

– А ведь правда… Те двое как росли? Все кругом были заняты. А маленький? Чуть заплачет – сейчас же семь человек бегут, и я впереди всех.

А надо дать ребенку возможность потрудиться душой – потерпеть.

Во всех приключениях – упал, ошибся, порезался, обжегся – мы говорим: «Ничего, до свадьбы заживет». Вот это «ничего», «все будет хорошо», «вот увидишь, все обойдется», «не горюй», эта сердечная бодрость и рождает тягу к лучшему, уверенность, но не самоуверенность.

Две противоположные задачи перед нами: научить ребенка надеяться на жизнь и научить его надеяться на себя самого. Это не должно быть открытием разочаровавшегося в людях взрослого человека: «Я понял – надеяться можно только на себя». Ребенок должен в детстве привыкнуть к мысли, что ни от кого не надо ждать помощи.