Сим Симович – Шрам: 28 отдел "Волчья луна" (страница 42)

Первый «стервятник» даже не успел вскинуть ствол. Лях вогнал нож под нижнюю пластину бронежилета, провернул и, используя тело как щит, дал короткую очередь по второму. Автомат в его руках выплюнул свинец с сухим, деловым звуком. Третий наемник попытался бежать, но угодил прямо в «Трамплин», который Лях намеренно обошел секундой ранее. Глухой хлопок, хруст костей — и в воздухе осталось только красное марево.

Лях подошел к телу первого убитого. На его поясе висел контейнер. Он открыл его — внутри, в мягком геле, лежали еще три «Души». Мелкие, недозревшие, но это были они.

— Одиннадцать, — сухо констатировал он.

Его путь лежал дальше, вглубь Четвертого сектора, к самому «Выжигателю». Там, где аномальные поля были настолько плотными, что реальность начинала трещать по швам.

К исходу третьих суток Лях вышел к границе Зоны. Его плащ был изорван, фильтры противогаза забиты серой пылью, а левая рука висела плетью после встречи со «снорком» у Радара. Но в его рюкзаке, в тяжелом бронированном ящике, лежали все пятнадцать. Пятнадцать сгустков чистой жизни, способных вытащить монстра из могилы.

Он вышел к точке рандеву, где его уже ждал черный фургон без номеров. Лях не оборачивался. Зона неохотно отпускала свои сокровища, но он был единственным, кто умел забирать их силой.

— Профессор будет доволен, — произнес водитель, забирая кейс.

Лях лишь молча снял противогаз. Его лицо было бледным, покрытым глубокими морщинами от постоянного напряжения, а глаза смотрели сквозь собеседника.

— Передай ему, — голос наемника был похож на шелест сухой листвы. — Если его «сын» не оценит эту цену… я приду и заберу эти Души обратно. Вместе с его собственной.

Он развернулся и ушел в туман, исчезая так же бесследно, как и появился. Контракт был выполнен. Охота завершилась. Теперь ход был за Лебедевым.

Бункер в предгорьях Татр гудел от напряжения. В глубокой лаборатории, скрытой под пятьюдесятью метрами скальной породы, свет был приглушен до янтарного сияния. Пятнадцать контейнеров, доставленных Ляхом, стояли в ряд на хромированном столе, и от них исходило едва слышное, живое тепло.

Лебедев, закованный в титановые обручи экзоскелета «Атлант», дрожащими руками открыл первый ящик. **«Душа»**. Она пульсировала в его ладонях, как вырванное из груди солнце — мягкий, податливый артефакт, внутри которого переливались золотистые прожилки чистой жизненной энергии.

— Ну же, — прошептал Лебедев, его голос через вокодер сорвался на хрип. — Стань моим спасением.

Он поместил артефакт в центрифугу молекулярного экстрактора. Машина взвыла, разделяя аномальную материю на фракции. Профессор лихорадочно следил за мониторами: структура «Души» распадалась, превращаясь в густую, светящуюся суспензию — стабилизатор, о котором он не смел и мечтать в стенах «Зенита».

Когда шприц наполнился вязкой янтарной жидкостью, Лебедев без колебаний вогнал иглу в порт на своей шее, прямо в обход нейроинтерфейса.

Секунда тишины. А затем его тело взорвалось.

Это была не просто регенерация — это была яростная, насильственная реконструкция. Гидравлика «Атланта» внезапно заскрежетала: металлические опоры начали сопротивляться телу, которое внезапно стало расширяться. Кости Лебедева, раздробленные Шрамом, срастались с сухим, пулеметным треском. Сухожилия натягивались, как стальные тросы.

Профессор закричал, но крик быстро превратился в торжествующий рев. Его морщинистая, серая кожа на глазах разглаживалась, приобретая здоровый оттенок. Седина исчезала, уступая место густому черному волосу. Он чувствовал, как зрение становится острее, а разум — чище, избавляясь от тумана стимуляторов.

С диким металлическим визгом Лебедев рванул фиксаторы экзоскелета. Титановые болты вылетели из пазов, не выдержав напора окрепших мышц. Он шагнул из своей стальной клетки — голый, преображенный, стоящий на собственных ногах. Ему больше не было семидесяти. Перед зеркалом стоял мужчина в расцвете сил, чьи глаза горели безумным золотом артефакта.

— Совершенство, — выдохнул он, рассматривая свои руки, лишенные старческих пятен. — Зона… ты была не проклятием. Ты была кузницей.

Он повернулся к оставшимся четырнадцати контейнерам. Безумие в его взгляде теперь соседствовало с абсолютной уверенностью творца. Он принялся за работу с лихорадочной скоростью, синтезируя одну дозу за другой.

Четырнадцать шприцев, наполненных золотистым светом, легли в бронированный кейс.

— Четырнадцать ступеней к бессмертию, Пьер, — прошептал Лебедев, нежно поглаживая холодный металл кейса. — Я вылечу твои раны. Я укреплю твой «Адам» силой Зоны. Ты станешь тем, кем я всегда тебя видел — моим вечным шедевром.

Он на мгновение замер, и на его лице проступила тень зловещей заботы.

— И когда-нибудь… через столетия, когда мы оба устанем от этого мира… только я буду иметь право оборвать твою жизнь. Потому что я — твой создатель. Я — твой отец. И я не позволю тебе уйти раньше времени.

Лебедев подошел к терминалу и ввел команду активации глобального поиска. На экране замелькали карты Европы.

— Пора возвращать сына домой.

Дождь над Брюсселем превратился в ледяную взвесь, которая просачивалась сквозь проржавевшую крышу ангара, заставляя металл стонать. Внутри, в самом темном углу, Пьер Дюбуа доживал свои последние часы. Его тело, когда-то бывшее триумфом биологии, теперь напоминало рушащийся собор: стальная кожа трескалась, обнажая пульсирующее серым цветом серебро, а каждый вдох сопровождался сухим хрустом в груди.

— Пьер, держись… — голос Ахмеда дрожал. Он лихорадочно вводил коды, пытаясь обмануть систему регенерации «Адама», но программа Лебедева была слишком совершенной — она требовала топлива, которого не существовало в этом мире.

Внезапно в ангаре стало неестественно тихо. Даже шум дождя будто отодвинулся на второй план. Из тумана, медленно и неотвратимо, выступила фигура в тяжелом, пропитанном радиационной пылью плаще. Запах озона и мертвых земель Рыжего леса мгновенно заполнил пространство.

Жанна вскинула винтовку, поймав в прицел линзы противогаза Ляха.

— Еще шаг, и я проверю, насколько быстро срастаются твои кости, — прошипела она.

Сталкер не шевельнулся. Он медленно опустил на бетонный пол массивный, обитый свинцом кейс. На крышке тускло поблескивала гравировка: «Проект Адам. Стабилизация».

— Я здесь не для стрельбы, — голос Ляха, приглушенный фильтрами, звучал как шорох сухого песка. — Профессор велел передать… это. Весь курс. Все четырнадцать.

Он нажал на фиксаторы. Кейс открылся с шипением, выпуская облако инея. Внутри, в специальных гнездах, светились мягким янтарным светом четырнадцать ампул. Это был экстракт «Души» — артефактов, за которые Лях вырезал половину Припяти.

На внутренней стороне крышки вспыхнул голографический дисплей. Перед ними возник Лебедев. Но это не был умирающий старик из Альп. На записи был мужчина в самом расцвете сил, с жестким, прямым взглядом и кожей, лишенной единого изъяна.

— Здравствуй, Пьер, — голос профессора был спокоен, в нем не было ни злости, ни призыва к встрече. — Если ты видишь это, значит, твое тело начало распадаться. Это мой просчет. Я слишком сильно разогнал твою эволюцию.

Шрам с трудом открыл глаза, глядя на призрачное лицо своего создателя.

— Я не ищу встречи, Пьер, — продолжал Лебедев. — Мы сказали друг другу всё в том соборе. Ты выбрал путь разрушения, я — путь вечности. Ты ненавидишь меня, и это твое право. Но я не позволю своему шедевру сгнить в брюссельской грязи. Здесь четырнадцать инъекций — полный цикл стабилизации на основе аномальной энергии Зоны. Этого хватит, чтобы навсегда впаять «Адама» в твою ДНК. Ты больше не будешь зависеть от моих лабораторий. Ты будешь принадлежать только себе.

Лебедев на записи на мгновение отвел взгляд, и в этом жесте промелькнуло что-то человеческое.

— Живи, Шрам. Будь моим самым громким криком в пустоту. Мне не нужно, чтобы ты возвращался. Мне нужно, чтобы ты был. Это мой последний подарок. Больше мы не увидимся.

Голограмма погасла. Лях, не говоря ни слова, отступил в тень, исчезая в тумане так же бесследно, как и появился. Кейс остался лежать на бетоне, пульсируя золотистым светом «Души».

— Это… это всё? — Ахмед недоверчиво посмотрел на ампулы. — Он просто отдает их? Без условий? Без маячков?

Пьер протянул дрожащую руку и взял первый шприц. Он чувствовал, как энергия артефакта вибрирует даже сквозь стекло.

— Он знает, что я — его единственное наследие, — прохрипел Шрам. — Он не хочет меня контролировать. Он хочет, чтобы я стал его местью всему этому миру.

Он вогнал иглу в вену.

Янтарный свет хлынул в его тело, как расплавленное золото. Трещины на стальной коже начали затягиваться с мелодичным звоном. Ребра расправлялись, мышцы наливались силой, которую он не чувствовал даже во Франкфурте. Пьер выпрямился, и белое сияние в его глазах вспыхнуло с такой мощью, что тени в ангаре испуганно отпрянули.

Он больше не был сломлен. Он больше не умирал. Лебедев дал ему ключи от вечности и просто ушел со сцены, оставив свое творение один на один с миром, который Пьер теперь мог согнуть по своему желанию.

Через час ангар был пуст. Пьер стоял под дождем, глядя на свои руки. Они были совершенны. Четырнадцать пустых ампул остались лежать в свинцовом ящике — четырнадцать шагов, превративших его в нечто большее, чем человек или ликан.