Сим Симович – Режиссер из 45г II (страница 11)

Володя встал и крепко пожал протянутую руку директора.

— Спасибо, Борис Петрович. Не подведу. Мы снимем такое кино, что люди будут выходить из залов другими.

— Иди уже, творец, — Борис Петрович махнул рукой. — Да, и поздравляю с Алиной. Хорошая девочка. Береги её. Нам на студии счастливые режиссеры нужны.

Выйдя из кабинета, Володя почувствовал, как по телу разливается азарт. Двести пятьдесят тысяч, трофейная пленка и карт-бланш от директора. Теперь у него было всё, чтобы превратить Москву сорок пятого года в самый прекрасный музыкальный мир.

Он шел по коридору «Мосфильма», и в его голове уже звучал первый аккорд «Московской симфонии».

Репетиционный зал номер четыре, или, как его называли на студии, «большое танцевальное ателье», в это утро был залит тем особенным, пыльным и торжественным светом, который бывает в Москве только в сентябре. Высокие окна, выходящие во внутренний двор «Мосфильма», пропускали косые лучи, в которых медленно, в такт чьему-то невидимому дыханию, кружились миллионы золотистых пылинок. Пол, выложенный старым, исцарапанным паркетом, пах мастикой и недавней влажной уборкой.

В углу, за черным роялем «Блютнер», сидел Илья Маркович Гольцман. Он казался частью инструмента — такой же угловатый, строгий и сосредоточенный. Его тонкие пальцы замерли над клавишами, а взгляд был устремлен куда-то сквозь стену, туда, где в его воображении уже выстраивались партитуры для тридцати скрипок.

Володя стоял в центре зала. На нем была простая серая рубашка с закатанными рукавами и поношенные брюки, но в его осанке, в том, как он держал голову, читалась такая уверенность, что вся команда — от Лёхи-звукооператора до массовки — ловила каждое его движение.

— Тишину в ателье! — негромко, но властно сказал Володя.

Шум мгновенно стих. Лёха нажал кнопку на своем громоздком рекордере, и катушки начали медленно вращаться, поблескивая лакированными боками. Катя-монтажница приготовила блокнот. Алина присела на низкую скамейку у стены, раскрыв альбом; её карандаш уже был наготове, чтобы зафиксировать мгновение, которое Володя называл «кристаллизацией правды».

В центре зала стояли Сашка и Вера. Они выглядели как два случайных прохожих, которых внезапно вытолкнули под свет софитов. Сашка в своей гимнастерке казался слишком плечистым для этого пустого пространства, а Вера в простеньком платье — слишком хрупкой.

— Коля, Верочка, слушайте меня, — Володя подошел к ним, понизив голос до доверительного шепота. — Забудьте про танцы. Забудьте про «сцену». Представьте: Арбат. Вечер. Вы оба чертовски устали. Саш, у тебя за спиной двенадцать часов за баранкой «полуторки». Вера, ты только что из палаты, где тридцать тяжелораненых. Вы идете навстречу друг другу. Город пуст, только тени и этот запах… запах первой мирной осени. И вдруг — вы сталкиваетесь. Случайно. Почти нелепо.

Володя отошел назад, к Гольцману.

— Илья Маркович, начните с ритма шагов. Медленно. Тяжело.

Гольцман кивнул. Под его пальцами рояль не запел — он зашаркал подошвами по асфальту. Это был сухой, почти механический ритм: «раз… два… три… раз…».

Сашка и Вера начали движение с разных концов зала. Они шли навстречу друг другу, и в их походке была вся тяжесть сорок пятого года — не сыгранная, а настоящая, впечатанная в позвоночники. Сашка шел чуть сутулясь, Вера — опустив голову.

— Теперь музыка, Илья Маркович, — скомандовал Володя. — Но не мелодия, а предчувствие.

В сухой ритм вплелись нежные, щемящие ноты. Это было похоже на то, как сквозь гул работающего завода вдруг доносится детский смех. Музыка начала «раскачивать» пространство.

Когда между ними осталось всего два метра, Сашка вдруг споткнулся — не по сценарию, а по-настоящему, задев ножкой старого стула. Он неловко взмахнул руками, и в этот момент Вера вскинула голову. Их взгляды встретились.

— Стоп! — Володя вскинул руку, но не для того, чтобы прекратить, а чтобы зафиксировать паузу. — Не шевелитесь. Запомните это состояние. Саш, ты не просто споткнулся, ты проснулся. Вера, ты не просто увидела парня, ты увидела Жизнь. Она стоит перед тобой в грязной гимнастерке.

Гольцман, не дожидаясь команды, перешел на вальс. Но это был странный вальс — рваный, джазовый, с неожиданными синкопами, которые Володя так настойчиво выбивал из него на предварительных обсуждениях.

— А теперь — говорите! — выкрикнул Володя. — Но не словами! Телом говорите!

И началось чудо.

Сашка медленно выпрямился. Его лицо, до этого застывшее, вдруг осветилось такой озорной и вместе с тем робкой улыбкой, что Алина на скамейке невольно ахнула. Он протянул руку — не как танцор в балете, а как солдат, предлагающий помощь. Вера вложила свою ладонь в его мозолистую руку.

Они не начали танцевать в привычном смысле. Это был диалог движений. Сашка вел её уверенно, но бережно, будто она была сделана из тончайшего стекла. Вера шла за ним, и её движения становились всё легче, всё воздушнее. Тяжесть госпитальных будней осыпалась с неё, как старая краска.

Музыка Гольцмана нарастала, становясь торжественной, захватывающей всё ателье.

— Лёха, пиши дыхание! — крикнул Володя. — Мне нужен звук их дыхания, а не только ноты!

Сашка и Вера кружились по залу. Они обходили воображаемые препятствия — Володя видел, как они «перепрыгивают» через воображаемые лужи, как Сашка «подхватывает» Веру, чтобы она не коснулась «грязного асфальта». Это был настоящий «Ла-Ла Ленд», но без голливудской патоки. Это было счастье людей, которые выжили там, где выжить было нельзя.

В какой-то момент музыка достигла кульминации. Сашка подхватил Веру на руки и закружил её. Её юбка взметнулась, задев золотистый луч света, и в этом мгновении была сконцентрирована вся красота мира. Они оба смеялись — искренне, до слез, забыв про режиссера, про камеры, про Бориса Петровича и про бюджет.

Гольцман оборвал аккорд на самой высокой, пронзительной ноте.

В зале воцарилась тишина. Было слышно только, как тяжело и часто дышат Сашка и Вера, и как шуршит пленка в рекордере Лёхи.

Володя стоял не шевелясь. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки. В своей прошлой жизни он снимал десятки клипов, использовал лучшие спецэффекты, но он никогда не видел ничего подобного. Это была Магия в чистом виде. Та самая правда, которую нельзя купить или имитировать.

— Это… это было оно? — тихо спросила Вера, вытирая пот со лба.

Володя подошел к ним. Он посмотрел на них — раскрасневшихся, живых, настоящих.

— Это было больше, чем оно, — сказал он, и голос его немного дрогнул. — Это было Кино, ребята. Настоящее Кино.

Лёха снял наушники, его глаза подозрительно блестели.

— Владимир Игоревич, если мы это снимем так, как они сейчас сыграли… Нам памятник при жизни поставят. У меня на ленте даже сердцебиение их, кажется, пропечаталось.

Илья Маркович встал из-за рояля. Он медленно подошел к Сашке и Вере, внимательно посмотрел на них, а потом неожиданно для всех поклонился — просто, по-стариковски.

— Спасибо, — проговорил композитор. — Вы помогли мне услышать финал первой части. Музыка должна не просто играть, она должна задыхаться от счастья. Как вы сейчас.

Алина подошла к Володе и молча показала ему альбом. На листе был набросок: Сашка, держащий Веру на руках в столбе света. Рисунок был таким живым, что казалось, от него исходит тепло.

— Мы на правильном пути, Аля, — прошептал Володя, обнимая её за плечи. — Мы их отогреем. Обязательно отогреем.

Володя обернулся к команде, и в его глазах снова появился азарт полководца перед генеральным сражением.

— Так, артель! — выкрикнул он. — Перерыв пятнадцать минут. Катя, разметь сцену: «Встреча на Арбате». Лёха, подготовь мобильный комплект — завтра выходим на натуру. Илья Маркович, мне нужна эта тема в оркестровке к вечеру. Работаем!

Он чувствовал, как внутри него всё поет. Его «Московская симфония» обрела плоть и кровь. И это было только начало.

Вечер опустился на Москву мягко, окутав Покровку сиреневыми сумерками и приглушив гул просыпающегося к ночной смене города. В коридоре коммуналки пахло жареным луком, старым деревом и совсем немного — осенней сыростью, которую приносили на подошвах возвращающиеся домой соседи. Но за дверью комнаты Леманских мир менялся: здесь царил покой, пахнущий сушеной мятой и свежезаваренным чаем.

Володя и Алина вошли тихо, стараясь не тревожить вечернюю дрему квартиры. Но Анна Федоровна не спала. Она сидела у круглого стола, накрытого пожелтевшей от времени вязаной скатертью, и при свете настольной лампы под зеленым абажуром что-то аккуратно штопала. Желтый круг света выхватывал её натруженные руки и серебро волос, создавая кадр, достойный кисти старого мастера.

— Пришли, работники, — она подняла голову и улыбнулась так светло, что в комнате, казалось, стало еще теплее. — Садитесь скорее. Чайник я только что с плиты сняла, еще дышит.

Володя помог Алине снять пальто и усадил её на скрипучий, но уютный стул. Он чувствовал, как после сумасшедшего дня на студии, после криков, музыки Гольцмана и пыли павильонов, этот уют обволакивает его, как теплое одеяло.

— Мам, ты бы видела, что сегодня в ателье было, — Володя придвинул к себе стакан в тяжелом подстаканнике. — Гольцман заиграл, а наши ребята… они будто летать начали. Сашка, Вера — у них такая химия, Аля не даст соврать.