Сим Симович – Пару грамм — душа (страница 25)
Нико смял пустой картонный стаканчик в кулаке и небрежно бросил его в сторону выхода на чердак.
В серебряных глазах под козырьком кепки вспыхнуло и погасло чистое, голодное пламя хищника, почуявшего свежую тропу.
— Первый акт окончен, де Сад, — негромко произнес рыжий, натягивая капюшон и шагая к темному дверному проему крыши. — А теперь пошли. Нам еще нужно успеть на утреннюю пару по сцендвижению. Не хочу расстраивать Аркадия Семеновича плохой растяжкой.
Охота началась.
Глава 11
Осенний ливень лупил по ржавой жести ангара с такой яростью, будто на небесах прорвало водопроводный коллектор. Вода хлестала в щели между плитами перекрытия, шипела на остывающих обрезках уголков и стекала по закопченным кирпичным стенам жирными черными ручьями.
В кузнице «Северного Клыка» стоял тяжелый, вековой дух: смесь жженого коровьего рога, которым по старинке цементировали мелкие поковки, сырого древесного угля, кислой окалины и отработанного дизельного масла. Этот запах намертво въедался в поры, в одежду и в легкие, вытесняя любой намек на уличную свежесть.
Борис сидел на низкой дубовой колоде возле верстака, неторопливо натирая куском засаленного войлока массивный кованый топор. На мужике был все тот же просмоленный кожаный фартук поверх полинявшей майки, волосатые плечи лоснились от въевшейся сажи, а в зубах дымила дешевая папироса, роняя пепел прямо между широко расставленных растоптанных кирзовых сапог.
Когда тяжелая створка ворот скрипнула, впуская внутрь порцию ледяной мороси, кузнец даже не поднял головы.
— Закрой, сквозит, — прохрипел мужик сквозь зубы, не вынимая папиросы. — Сказал же днем: тренировок до понедельника не будет, народ по домам отлеживается после монастыря. Если за забытыми перчатками приперся, вон в том углу пошарь, под брезентом.
— Не за перчатками, дядь Борь, — раздался спокойный голос от входа.
Борис замер. Тряпка в его широкой ладони остановилась.
Кузнец медленно поднял тяжелый взгляд из-под кустистых, тронутых сединой бровей. У порога стоял Нико. С капюшона его темной графитовой олимпийки на битый бетон падали редкие капли, но сама ткань странным образом оставалась сухой, сбрасывая влагу, словно жирная гусиная спина. Под мышкой юноша держал продолговатый сверток, грубо замотанный в кусок старой мешковины и перетянутый пеньковой бечевкой.
— Ты время видел, студент? — Борис прищурился, сплюнув табачную крошку на пол. — Три часа ночи. Нормальные пацаны в твоем возрасте сейчас девок по общагам щупают или пиво в ларьках стреляют. А ты по промзонам шастаешь, как кот помойный. Случилось чего?
— Случилось, — Нико подошел к наковальне, положил сверток на холодное зеркало металла и одним движением распустил узел.
Ткань разошлась в стороны.
На верстаке тускло блеснули останки недавних сражений. Сверху лежал широкий, грубо срубленный фальшион из рессорной стали — тот самый тесак, которым Нико в сосновом бору расколол черепную коробку шестиногого вожака. Металл возле острия пошел сизыми и фиолетовыми разводами побежалости от чудовищного кинетического удара, а на обухе виднелась глубокая продольная трещина. Рядом сиротливо покоились два куска турнирного спадона, переломленного пополам.
Борис нахмурился. Он неторопливо поднялся с колоды, подошел к наковальне и взял в руки обломок легкого меча.
Пальцы мастера, привыкшие чувствовать скрытые пороки железа, медленно прошлись по линии излома.
— Высокоуглеродистая рессора, зонная закалка… — пробормотал кузнец, и голос его потерял привычную напускную грубость. — Сталь лопнула не по раковине. Ее скрутило. Будто клинок зажали в гидравлический пресс и крутанули на девяносто градусов за долю секунды. А с тесаком моим что сотворил? Я его из рессоры товарного вагона ковал, им рельсы рубить можно! Обух по шву пошел… Осеев, ты куда этот фальшион засовывал? В карьерный экскаватор на полном ходу?
— Почти, — не стал спорить Нико, глядя кузнецу прямо в переносицу. — Встретил в лесу очень упрямое препятствие. Мне нужен новый инструмент, Борис. И нужен прямо сейчас.
— До утра не подождет? — хмыкнул мужик, но в глазах его промелькнуло что-то новое.
Кузнец давно подметил, что за последние дни этот щуплый рыжий парень изменился до неузнаваемости. Дело было не в плечах, которые расправились, и не в походке, ставшей бесшумной, как у сытого волка. Изменился сам стержень. Перед Борисом стоял не мальчишка-актер, мечтавший об эльфийских луках, а человек, знающий точную цену выпущенным кишкам и расколотым черепам. Так смотрели старые штрафники и каторжане, повидавшие такую грязь, о которой приличным людям вслух не рассказывают.
В голове у Нико тем временем тикал безжалостный хронометр. До того момента, как передовой отряд карателей Красовского въедет в городские предместья, оставалось чуть меньше сорока часов. Встречать профессионалов с огнестрелом и пси-оберегами с голыми руками или обломком кухонного ножа было верхом глупости.
— До утра не подождет, — отрезал Нико. — У меня цейтнот. За работу заплачу.
— Да пошел ты со своими копейками, — поморщился Борис, махнув мозолистой ручищей. — Я ночью заказы не беру, чай не артель инвалидов. Но железку эту… черт ее дери, мне самому интересно стало. Нормальный человек такой слом руками сделать не сможет. Тут либо дурь несусветная, либо сталь бракованная попалась, а я за свое клеймо перед предками отвечаю. Ладно. Показывай, чего задумал.
— Спадон в топку, там углерод выгорел, — Нико пальцем очертил контур тяжелого фальшиона. — Берем основу от тесака. Но клинок надо перетянуть. Обух сделать толще в полтора раза, спуск оставить прямой от трети полотна. И главное: мне нужна слоистая вязкость. Чтобы держал кинетический удар в пять раз сильнее прежнего и не крошился на морозе.
Борис присвистнул, почесав заросший подбородок:
— В пять раз? Ты из него противотанковую секиру лепишь, что ли? Ладно, есть у меня одна заготовка в закромах. Старая кованая пластина от рессорного пакета тяжелого тягача, еще советской плавки, с правильным легированием. Только в одно рыло мы ее до утра не осадим. Готов кувалдой махать, интеллигент? Это тебе не чайку над морем изображать. Руки отвалятся через двадцать ударов.
— Разжигай горн, дядь Борь. Руки не отвалятся.
Через десять минут меха взревели низким, утробным басом.
Антрацитовый уголь в очаге неохотно занялся темно-красными искрами, затем зашипел, разгораясь яростным, слепящим оранжевым пламенем. Запахло раскаленным коксом и серой. Борис клещами сунул массивную стальную полосу в самое сердце жара, засыпая заготовку свежей угольной пылью.
— Гляди сюда, — кузнец сунул Нико в руки тяжелую четырехкилограммовую кувалду на гладкой ясеневой рукояти. — Я веду малым молотком, указываю точку. Куда мой носок звякнет — туда бьешь со всей дури, плоскостью, без завала кромки. Смажешь по наковальне — руки по локоть отсушишь, сам виноват будешь. Понял?
— Погнали, — Нико перехватил рукоять.
Пальцы легли на полированное дерево привычно и плотно. В прошлой жизни великий магистр лично выковал не один десяток ритуальных клинков для стражей Престола, зная природу металла куда глубже любого земного ремесленника.
Борис выдернул полосу из горна.
Сталь горела ровным, густым соломенным цветом, осыпая наковальню хлопьями черной окалины. Кузнец положил заготовку на наковальню и дважды коротко, звонко цокнул ручником по краю:
Нико выдохнул сквозь зубы и обрушил кувалду вниз.
Удар лег с оглушительным, сочным грохотом, заставившим бетонный пол под ногами слабо вздрогнуть. Окалина веером брызнула во все стороны, впиваясь в брезент фартуков. Борис ожидал неловкого, кривого замаха, от которого новичков обычно закручивает вокруг собственной оси, но парень ударил идеально: всем корпусом, от пятки через бедро и скручивание спины, впечатав боек точно в середину нагретой полосы.
В цеху установился размеренный, первобытный ритм. Звон ручника задавал такт, тяжелый бас кувалды дробил раскаленный металл, вытягивая спуски будущего клинка. Борис только крякал от удивления: рыжий работал как заведенный заводской пневмомолот, не сбивая дыхания, опуская четыре килограмма стали каждую секунду с пугающей, механической точностью.
Но старый мастер не видел главного.
Прикрываясь оглушительным грохотом железа и искрами, Нико вбивал в рессору не только механическую силу. С каждым ударом, когда металл бойка касался раскаленной заготовки, сквозь пальцы юноши в глубь кристаллической решетки устремлялся тончайший, невидимый человеческому глазу импульс.
Нико задействовал свой обновленный «Ветряной Демонизм».
Он формировал внутри остывающего металла продольные микропоры — капиллярную сеть сверхсжатого вакуума, стабилизированную каплями энтропии. В обычной кузнице это назвали бы внутренним браком, пустотами, ослабляющими клинок. Но под контролем архимага эти пустоты выстраивались в строгие геометрические матрицы, повторяющие меридианы человеческого тела. Металл переставал быть просто куском железа: он превращался в волновод, способный пропускать сквозь себя запредельные объемы стихийного шторма, не нагреваясь и не распадаясь на куски от резонанса.
На сороковом ударе полоса начала остывать до темно-вишневого цвета.