Сим Симович – Лаосский Гамбит (страница 34)

Они сидели в грязи, на другом конце земли, брошенные в самую мясорубку чужой войны. Раненый, но непоколебимый Шульга. Гигантский, веселый убийца Кабыздох. Спокойный как скала богатырь Скобарь. Интеллигентный маньяк взрывного дела Смолянинов. Желчный, спасающий жизни прапорщик Пилюля. Молодой, но уже матерый радист Рябов. Вьетнамские союзники, смотрящие на них с надеждой.

Это была его стая. Его семья. Его рота.

— Вы молодцы, славяне. Горжусь каждым из вас, — негромко произнес Хмельницкий. В его голосе не было пафоса, только искренняя, мужская правда. — Мы выжили в этом зеленом аду. Мы заставили их давиться собственным напалмом.

Командир сделал еще одну затяжку и затушил окурок о подошву кованого ботинка.

Но расслабляться рано. До Родины нам еще топать и топать. Впереди сотни километров враждебных джунглей, патрули, засады и прочая капиталистическая романтика. Командование нас не теряло, и никто вообще не знает, что мы здесь, эвакуации не предвидится. Так что слушай мою команду.

Офицер поднялся, расправляя широкие плечи. Его фигура перекрыла утренний свет, льющийся из входа в разлом.

— Дембеля не будет. Отдыхаем до заката, приводим оружие в порядок, бинтуем раны. А ночью мы продолжим свой путь. Правила игры в этой войне изменились навсегда. И теперь мы диктуем эти правила.

Десантники ответили слитным, хищным оскалом, в котором читалась абсолютная, пролетарская готовность порвать любого, кто встанет на их пути к дому. Лаосские джунгли больше не пугали их — они стали их безраздельными хозяевами.

Глава 19

Густая, липкая тропическая ночь опустилась на джунгли внезапно, словно кто-то набросил на израненную долину тяжелую влажную шинель. Карстовая пещера, ставшая временным пристанищем для группы диверсантов, погрузилась в абсолютный мрак. Лишь в самой глубине каменного мешка, тщательно замаскированный плащ-палатками, мерцал тусклый огонек коптилки, сооруженной из пустой банки от американской тушенки и промасленного бинта.

Старший лейтенант Хмельницкий сидел скрестив ноги на прохладном камне. Тусклый свет выхватывал из темноты жесткие черты лица командира, покрытые смесью сажи, пота и оружейной смазки. Рядом, низко склонившись над разложенными ватманами, колдовал сержант Рябов. Радист хмурился, водил грязным пальцем по изобарам трофейных топографических карт и тихо бормотал себе под нос.

— Товарищ старший лейтенант, это не просто бумажки, — благоговейным шепотом произнес Шуруп, поднимая воспаленные глаза. — Это генеральный план всей их чертовой логистики. Вот здесь, красным маркером — маршруты патрулирования «Зеленых беретов». Вот эти синие квадраты — склады подскока. А сетка координат… Матерь божья, да у них тут каждый квадратный метр пристрелян! С таким добром мы можем всю их агентурную сеть вывернуть наизнанку.

Семён наклонился ближе, вглядываясь в ровные ряды английских букв и цифр. Захваченные в сейфе сожженной базы «Омега-Три» документы превзошли самые смелые ожидания. Коды доступа, радиочастоты, позывные кураторов ЦРУ, графики поставок оружия. Вся нервная система вражеской группировки лежала перед бывшим инструктором горячих точек как на ладони.

— Может, попробуем на сверхдальней связи достучаться до наших? — с надеждой спросил молодой радист, поглаживая тумблеры тяжелой американской рации. — Шифров нет, но если открытым текстом…

— Отставить эфир, Шуруп, — сухо отрезал офицер, отодвигая в сторону толстый блокнот в кожаном переплете. — Кому ты собрался сигналить? В Москву? Заруби себе на носу: местное советское командование про нас ничего не знает и знать не может. Нас для них просто не существует. Мы здесь даже не неучтенка, мы — сбой в матрице, призраки, свалившиеся янки на голову. Никакой эвакуации не будет, спасательных бортов не пришлют. Мы сами по себе.

Легкий шорох со стороны входа заставил командира мгновенно положить ладонь на рукоять штык-ножа. Но тревога оказалась ложной. Из мрака выступила худощавая фигура капитана Нгуена. Командир вьетнамских партизан двигался бесшумно, как лесной кот. Подойдя к импровизированному штабному столу, азиатский офицер присел на корточки.

В глазах Нгуена, освещенных слабым пламенем, читалось невыразимое почтение. Для этого изможденного многолетней войной человека псковская десантура, за одну ночь сровнявшая с землей неприступную крепость ЦРУ, окончательно перешла в разряд мифических божеств. Партизан приложил руку к груди, затем указал в дальний угол разлома.

— Русский командир… — старательно выговаривая непривычные слова на ломаном языке, произнес Нгуен. — Моя долг делал. Твоя солдат… живой лежать. Моя крепко охранял. Американ капиталист не прошел.

Хмельницкий достал из разгрузки трофейную флягу, сделал глоток и протянул ее вьетнамцу.

— Спасибо, союзник. Твоя помощь неоценима. Мы этого не забудем.

Нгуен скупо, но искренне улыбнулся, принял флягу обеими руками, словно величайшую драгоценность, и отступил в тень, возвращаясь на свой пост. Взаимопонимание между этими людьми строилось на языке пороха и пролитой крови.

В глубине пещеры жизнь шла своим чередом, подчиняясь железным армейским правилам. Прапорщик Пилюля, вооружившись медицинским фонариком с красным светофильтром, проводил вечерний обход. Санинструктор угрожающе нависал над ефрейтором Зиминым, который попытался приподняться на локтях.

— Куда! Лежать, я сказал! — зашипел эскулап, ловко прижимая парня обратно к настилу из пальмовых листьев. — Ты у меня еще не выписан, герой-недомерок. Швы только-только схватились. Еще одно резкое движение, и я тебе пропишу лечебное голодание и клистир из болотной воды!

— Товарищ прапорщик, да я в норме! — возмущенно зашептал Зимин, морщась от боли, но стараясь держать фасон. — Честное десантное, пустите в строй. Там пацаны воевали, базу жгли, а мы с Тарасовым тут как тыловые крысы отсиживались…

— Я сейчас кому-то покажу тыловую крысу! — Пилюля извлек из бездонной медицинской сумки устрашающего вида шприц и выразительно щелкнул по нему ногтем. — Если завтра на марше швы разойдутся, я тебя лечить не буду. Я тебя добью, чтоб казенные бинты не переводить. Тарасов! Тебя тоже касается! Оба на усиленном пайке, жевать сухари до состояния манной каши. Вопросы?

Раненые благоразумно промолчали. Спорить с Иннокентием Петровичем в вопросах медицины было опаснее, чем выходить с ножом на взбесившегося буйвола.

Чуть поодаль, прислонившись широченной спиной к сталагмиту, Ян Генрихович Кабыздох методично набивал патронташ пулевыми патронами двенадцатого калибра. Штурмовик находился в благостном, философском расположении духа.

— Как метко подметил старина Шопенгауэр, мир есть не что иное, как воля и представление, — глубоким бархатным басом вещал обрусевший немец, аккуратно вгоняя очередной патрон в петлю. — И вот моя пролетарская воля сейчас требует горячих баварских сосисок и кружечку темного нефильтрованного. А в представлении мы имеем лишь сырую дыру в скале, комаров размером с воробья и желчного прапорщика, размахивающего клизмой. Какая жестокая дихотомия бытия!

Справа от штурмовика раздался мерный, убаюкивающий металлический скрежет. Это Иван Михайлович Скобарь, игнорируя философские изыскания товарища, точил свою излюбленную малую саперную лопатку. В огромных руках псковского исполина МПЛ-50 казалась детской игрушкой, но лезвие уже приобрело бритвенную остроту.

— Ты бы, Яник, поменьше своих немцев читал, — рассудительно и тяжело, как мельничный жернов, пророкотал пулеметчик. — От них в голове одна путаница. Сосиски ему подавай. Ты буржуазные замашки брось. Вот найдем ручей почище, наловим местной рыбы, сварим уху из котелка. Самая что ни на есть наша, народная пища. Для духа полезна и для тела питательна.

— Боюсь, рыбная ловля в условиях перманентного преследования несколько преждевременна, — элегантно вмешался в разговор Арнольд Арчибальдович.

Инженер-сапер умудрился даже в грязной пещере сохранить подобие великосветской осанки. Аристократ сидел на ящике с трофейными гранатами, аккуратно перебирая зеленые брикеты взрывчатки С-4.

— Местные джентльмены из Лэнгли сейчас, должно быть, испытывают крайнюю степень когнитивного диссонанса. Уверен, они уже подняли в ружье всех доступных наемников и прочесывают джунгли с собаками. Оставаться здесь дольше положенного — моветон. Мы рискуем превратить эту живописную каверну в наш общий склеп.

Из темного угла донеслось тихое, монотонное бормотание. Снайпер Нестор Шульга, не обращая внимания на перепалку товарищей, методично чистил затворную группу своей СВД, напевая вполголоса девяностый псалом. Крестоносец был бледен, сказывалась потеря крови после касательного ранения, но руки работали четко и без малейшей дрожи.

Хмельницкий поднялся на ноги. Карты перекочевали в непромокаемый планшет, блокноты надежно спрятались в вещмешок. Офицер достал трофейную «Zippo», с сухим щелчком откинул крышку, но прикуривать не стал, просто любуясь ровным пламенем. Разговоры под сводами моментально стихли. Даже Скобарь перестал точить лопатку, вопросительно подняв кустистые брови.

— Аристократ прав, — негромко, но так, что голос эхом ударил по барабанным перепонкам, произнес командир. Семён захлопнул зажигалку, погружая свою часть пещеры в полумрак. — До рассвета янки стянут в этот квадрат столько сил, что яблоку негде будет упасть. Если нас зажмут в скалах — выжгут напалмом. Мы уходим.