Сим Симович – Для тебя бессмертный (страница 13)

Работа начинается.

Здесь нет ярости боя. Нет скорости реакции. Здесь нужен другой ритм. Ритм созидания.

Виктор прикладывает кусок кожи к дыре. Примеряет. Достает нож. Лезвие срезает лишнее, формируя заплатку. Стружка падает в траву. Движения ножа точные, скупые. Миллиметр в миллиметр.

Жан смотрит завороженно. Он привык видеть эти руки ломающими кости, рвущими жилы, душащими людей. Видеть, как они бережно держат иглу — дико.

Виктор берет шило.

Упор. Нажатие. Сталь входит в задубевшую подошву с тихим хрустом.

Хр-р-руп.

Отверстие готово.

Вдевается дратва. Нить проходит сквозь кожу туго, со свистом.

Вжик.

Узел затягивается.

Пальцы Виктора работают как механизмы. Сила в них чудовищная, но контролируемая. Там, где сапожник использовал бы клещи, чтобы протянуть иглу, Виктор тянет пальцами. Нить врезается в подушечки, но кожу гиганта не прорезает.

Стежок за стежком.

Запах.

Нагретый вар. Старая кожа. Пот. Железо. Запах мастерской.

В голове Виктора всплывают картины. Не битвы. Другое.

…Низкий дом под дерновой крышей. Очаг. Запах дубленой шкуры. Старик-отец учит шить сбрую. «Шов должен быть крепче самой кожи, сын. Кожа сгниет, а шов останется». Север. Холод. Мирная жизнь, которой, кажется, никогда и не было…

Память зыбкая, как утренний туман. Может, это было. Может, приснилось в кургане.

Руки помнят. Мышечная память ремесленника, спящая под слоями памяти убийцы.

Заплатка ложится на место плотно. Дратва стягивает края разрыва, делая подошву единым целым. Виктор берет рукоять ножа и с силой простукивает шов, сплющивая его, чтобы не натирал ногу.

Тук-тук-тук.

Звук глухой, успокаивающий.

Работа закончена.

Виктор проверяет на изгиб. Подошва держит. Вода не пройдет. Камни не пробьют. Этот сапог пройдет еще сотню миль до Иерусалима.

Он протягивает обувь Жану.

Крыса хватает сапог, прижимая к груди как святыню. Ощупывает шов. Глаза влажные.

— Ты… ты волшебник, Виктор. Как? Откуда?

— Надевай.

Виктор вытирает руки о штаны, стирая следы вара. Убирает инструменты в мешок. Каждый предмет — на свое место. Порядок — залог выживания.

Жан натягивает сапог. Топает ногой.

— Как влитой! Даже лучше, чем был. Ничего не жмет.

Он смотрит на гиганта с обожанием собаки.

— Спасибо. Я… я найду тебе вина. Или хлеба. Я украду для тебя курицу у капитана!

Виктор встает. Тень снова накрывает Жана.

— Ноги нужны, — произносит он. — Чтобы идти. Мертвый груз мы не понесем.

Жестокая правда. Если Жан не сможет идти, его бросят. Виктор просто сохранил боевую единицу. Инструмент должен быть исправен.

Но в этом жесте — зашитом сапоге — больше человечности, чем во всех молитвах капелланов, читаемых перед строем.

Лагерь просыпается.

Слышны крики сержантов.

— Подъем! Сворачивать палатки! К погрузке!

Звук трубы разрывает утреннюю тишину. Медный, тревожный вой.

Виктор поворачивается к морю. Там, в тумане, качаются мачты кораблей. Флот ждет.

Сицилия ждет.

Он поправляет перевязь с фальшионом. Хрустит шеей.

Бытовая магия закончилась. Руки мастера снова становятся руками палача.

— Идем, — бросает он через плечо.

Жан вскакивает, проверяя шнуровку на обновленном сапоге. Он готов бежать за этим молчаливым великаном хоть на край света.

Потому что пока этот великан рядом, смерть обходит стороной. Или, по крайней мере, дает отсрочку на время ремонта обуви.

Они идут к причалам, где начинается погрузка. Солнце наконец пробивает туман, окрашивая мир в цвета крови и золота.

Сицилия встречает не теплом. Она встречает пеплом.

Небо над Мессинским проливом не голубое. Оно грязно-серое, затянутое пеленой дыма. Источник дыма нависает над островом, как гигантский нарыв на теле земли. Гора. Этна.

Вулкан дышит. Из заснеженной вершины вырываются клубы черного пара, смешиваясь с низкими облаками. Ветер несет этот дух в море — запах серы, тухлых яиц и преисподней. Мелкая серая пыль оседает на палубах кораблей, на волосах, скрипит на зубах вместо соли.

Флот входит в гавань.

Зрелище, способное лишить рассудка. Это не просто эскадра. Это плавучий город. Лес мачт такой густой, что за ним не видно горизонта. Сотни кораблей — английские когги, нормандские эснекки, тяжелые грузовые баржи, галеры с рядами весел, похожими на лапы многоножек.

Скрип дерева. Хлопанье парусов. Крики тысяч голосов, сливающиеся в единый гул, подобный шуму прибоя.

Виктор стоит на носу «Морского Вепря».

Пепел покрывает плечи гамбезона серым налетом. Взгляд голубых глаз прикован к берегу.

Мессина.

Город-крепость карабкается по склонам холмов. Стены из желтого песчаника выглядят неприступными, ощетинившимися башнями. Но город тесен для этой армады. Он заперт. Ворота закрыты. Местные греки и ломбардцы смотрят со стен на пришельцев со страхом и ненавистью.

Вокруг стен, насколько хватает глаз, раскинулся другой город. Город из холста и кожи.

Лагерь крестоносцев.

Бескрайнее поле палаток, шатров, навесов. Дым от тысяч костров висит над долиной плотным одеялом. Грязь. Даже отсюда, с воды, видно, как земля превращена в черное месиво тысячами сапог и копыт.

«Морской Вепрь» не может подойти к причалу. Места нет. Корабль бросает якорь на рейде, в сотне метров от берега.

— В воду! — команда боцмана. — Разгрузка шлюпками! Люди — вброд!

Трапы не спускают. Борт слишком высоко. Веревочные лестницы летят вниз.