Сим Симович – Для тебя бессмертный II (страница 5)

— Ты не понимаешь, — старик чуть шевельнулся, и синий плащ зашуршал, как сухие листья. — Мир — это хаос. Без меня он рассыплется. Я держу узлы судьбы. Я кормлю волков, чтобы они не сожрали солнце раньше времени. Жертвы необходимы. Боль необходима. Твоя боль — лишь капля в океане, который я сдерживаю плотиной своей воли.

— Твоя плотина построена из костей, — рука сжала рукоять меча так, что свело пальцы. — И она протекает, старик. Ты не спаситель. Ты просто паразитируешь на страхе. Ты убедил людей, что их смерти имеют смысл, чтобы они охотнее шли на убой. Но смысла нет. Есть только ты, твой трон и твое эго.

Один вздохнул. Тяжело, глубоко. Словно этот разговор утомлял его больше, чем Рагнарек.

— Смысл придумывают победители, — он медленно поднялся.

В этот момент пространство вокруг изменилось. Старик исчез. Перед глазами выросла фигура, излучающая мощь древней стихии. Тень от него легла на пол огромным, черным пятном, накрывая половину зала. Воздух сгустился, стал плотным, как вода на глубине. Дышать стало трудно. Каждая клетка тела вопила об опасности. Инстинкт самосохранения, отточенный веками, орал: «Беги! Падай! Ползи!».

Но бежать было некуда. И падать надоело.

— Ты всего лишь человек, — прогремел голос Всеотца, и теперь в нем звучали раскаты грома. — Сломанная игрушка, возомнившая себя игроком. Ты хочешь смерти? Я дам тебе её. Но не ту, о которой ты мечтаешь. Я разберу твою душу на волокна и вплету их в корни мира, чтобы ты вечно чувствовал, как черви грызут землю.

Гунгнир в его руке вспыхнул ослепительным белым светом. Руны на древке загорелись, как раскаленный металл.

Началось.

Первый удар был не физическим. Один просто ударил древком копья об пол. Ударная волна — невидимая, но осязаемая, как удар молота в грудь — понеслась вперед, сметая пыль и осколки тишины.

Тело среагировало быстрее мысли. Прыжок в сторону, перекат. Волна прошла рядом, и там, где она коснулась пола, обсидиан пошел трещинами, превращаясь в песок.

Встать. Сгруппироваться.

— Трюки? — усмешка перекосила лицо. — И это всё, что умеет бог войны? Громко топать?

Провокация. Глупая, детская, но необходимая. Нужно заставить его злиться. Злость делает предсказуемым даже бога.

Один не ответил. Он просто сделал выпад. Простой, экономный тычок копьем. Но Гунгнир — это не просто палка с железкой. Это оружие, которое не знает промаха. Наконечник удлинился, искривил пространство, стремясь к сердцу.

Увернуться невозможно. Можно только минимизировать ущерб.

Поворот корпуса, подставляя под удар не грудь, а плечо, защищенное остатками наплечника (снятого с трупа в коридоре). Удар был чудовищной силы. Словно в плечо врезался пушечный шар. Металл лопнул, как бумага. Боль вспыхнула белой звездой, отдаваясь в зубах. Тело отшвырнуло назад, протащив по скользкому полу метров десять.

Вкус крови во рту. Плечо онемело, рука повисла плетью. Левая рука. Хорошо, что меч в правой.

— Ты даже умереть достойно не можешь, — Один шагал следом. Медленно, неотвратимо. — Прыгаешь, как блоха.

— Блохи переносят чуму, дед. А чума убивает королей.

Встать. Через силу, через «не могу». Ноги дрожали, но держали.

Теперь ответный ход. В левой руке (которая еще слушалась, хоть и плохо) оказался мешочек с… нет, не с песком. С пеплом. Пеплом сожженных гобеленов, собранным у входа. Грязная, жирная сажа.

Рывок навстречу. Безумие? Да. Но в безумии есть своя логика.

Один замахнулся для второго удара. Широкого, секущего. Он хотел разрубить наглеца пополам.

В последний момент — скольжение на коленях по гладкому полу, прямо под замах. Копье просвистело над головой, обдав ветром. Инерция пронесла тело мимо ног бога.

Резкий разворот на полу. Взмах левой рукой. Облако черного, едкого пепла полетело в лицо Всеотцу.

Один отшатнулся. Инстинктивно. Даже боги моргают, когда им в глаз летит грязь. Единственный глаз, привыкший видеть судьбы миров, оказался не готов к горсти мусора.

— Ах ты тварь! — рев боли и ярости.

Вот он, шанс. Один на миллион.

Прыжок с колен. Вложить всю силу, всю ненависть, всю тяжесть прожитых лет в один удар. Меч, зазубренный, покрытый запекшейся кровью, устремился в щель между доспехами (которых на Одине и не было, только плотная кожа куртки под плащом) в районе живота.

Сталь встретила сопротивление. Плотная, жесткая плоть бога. Но сталь прошла. Глубоко.

Один выдохнул. Звук был похож на сдувающийся кузнечный мех. Он замер, глядя на рукоять меча, торчащую из своего бока. Удивление. Безмерное, космическое удивление.

Но это был еще не конец. Ранить бога — не значит убить.

Один перехватил Гунгнир коротким хватом. Удар древком в лицо был такой быстрый, что его даже не было видно. Хруст скулы. Мир перевернулся. Удар о пол вышиб дух.

Сверху навалилась тяжесть. Сапог бога придавил грудь к камню. Дышать стало невозможно. Ребра затрещали.

Один нависал сверху. Из раны на животе сочилась не красная кровь, а золотистая, сияющая жидкость — ихор. Он капал на лицо, обжигая кожу.

— Ты ранил меня, — прохрипел бог. Его глаз, красный от пепла и ярости, горел безумием. — За это я буду убивать тебя медленно. Я буду сдирать с тебя слои бытия, пока ты не забудешь свое имя.

Давление на грудь усилилось. Перед глазами поплыли круги. Сознание начало мутнеть. Вот так? Раздавленным, как червяк? После всего пройденного пути?

Рука шарила по полу в поисках оружия. Меч остался в теле Одина. Кинжал? Потерян. Ничего. Только гладкий, холодный обсидиан.

Или нет?

Пальцы наткнулись на осколок. Кусок камня, отколотый первым ударом копья. Острый, как бритва. Черный, как ночь.

«Смысл придумывают победители», — так он сказал?

— Иди… к черту… — кровавая пена на губах.

Один наклонился ниже, чтобы услышать предсмертный хрип. Его лицо оказалось совсем близко. Старое, морщинистое, залитое золотой кровью лицо.

Движение было коротким. Отчаянным. Рука с зажатым осколком метнулась вверх. Не в горло. Не в грудь. В глаз. В единственный, всевидящий глаз.

Чавкающий звук. Влажный, отвратительный.

Один не закричал. Он взревел. Звук был таким, что казалось, небо рухнуло на землю. Он отшатнулся, хватаясь руками за лицо. Гунгнир выпал из ослабевших пальцев, с лязгом ударившись об пол.

Давление исчезло. Можно вдохнуть. Воздух со свистом ворвался в легкие, принося боль и жизнь.

Встать. Шатаясь, как пьяный. Перед глазами всё плыло. Одину было хуже. Он стоял на коленях, зажимая лицо ладонями, сквозь которые текла густая смесь золота и черноты. Он выл, и этот вой заставлял дрожать стены чертога.

— Ты… ослепил… меня… — бессвязное бормотание. — Я не вижу… Я не вижу путей… Тьма… Только тьма…

Виктор стоял над ним. Руки висели плетьми, тело было сплошным синяком, лицо превратилось в маску из крови и чужого ихора. Но он стоял. А бог стоял на коленях.

Взгляд упал на Гунгнир. Легендарное копье валялось у ног, как брошенная палка. Поднять его? Нет. Слишком чистое оружие. Слишком благородное.

Подойти к Одину. Рывком выдернуть свой меч из его бока. Старик охнул, согнувшись еще сильнее.

— Ты прав, дед, — голос звучал тихо, почти ласково. — Тьма. И в этой тьме ты сейчас узнаешь, каково это — быть просто мясом.

Один попытался встать, слепо шаря руками в воздухе. Он пытался сотворить заклинание, но слова путались, срывались на хрип. Без глаза, без концентрации, без своего всеведения он был жалок. Могущество утекало из него вместе с кровью.

Удар ногой в грудь опрокинул бога на спину. Он распластался на обсидиане, беспомощный, как перевернутая черепаха.

Теперь нужно закончить это. Правильно. По ритуалу. Он любил ритуалы? Он любил кровавые жертвы? Пусть сам станет одной из них.

Кровавый орел. Казнь для предателей и врагов короны. Один сам придумал её. Какая ирония.

Виктор опустился на колени рядом с хрипящим богом. Прижал коленом его спину (перевернув старика лицом вниз рывком за плащ). Один дергался, но слабо. Жизнь покидала его, оставляя лишь дряхлую оболочку.

Меч был отброшен. Здесь нужна тонкая работа. Из-за голенища левого сапога был извлечен маленький, узкий нож для свежевания. Запасной. Всегда есть запасной.

— Не дергайся, — прошептал Виктор, разрезая синий плащ на спине бога. Ткань лопалась с треском. — Сейчас я сделаю тебе крылья. Ты же любишь ворон? Теперь ты сам полетишь.

Лезвие коснулось бледной, старческой кожи вдоль позвоночника.

Это не месть. Это вивисекция мифа.

Руки работали четко, несмотря на дрожь усталости. Разрез. Глубокий, до кости. Кожа разошлась, обнажая мышцы и белизну ребер. Один закричал снова, но теперь это был крик не бога, а животного.

— Кричи, — кивок самому себе. — Пусть все миры слышат, как скулит их хозяин.